Минута. Две. Пять. Десять.
Толпа за дверью уже начала волноваться, доносились нетерпеливые, пьяные голоса. Но здесь, в нашей пыльной, импровизированной операционной, время остановилось.
Когда я почувствовал, что система заполнена, то резко отдёрнул руки.
Я отшатнулся от тела, как будто меня ударило током, и тяжело опёрся о стену. Совершенно опустошённый. Руки подрагивали, перед глазами плыли тёмные круги.
Я мысленно заглянул в Сосуд. Шесть процентов.
Спасение от магической смерти на глазах у толпы аристократов было оценено проклятьем по самому высшему разряду. «Щедрая» плата за адский труд.
— Закончил, — прохрипел я.
— И что теперь? — барон Долгоруков, бледный от потери крови и напряжения, склонился над Свиридовым. — Он жив?
Я вытер пот со лба рукой. Я мог бы солгать. Сказать, что всё будет хорошо. Но я посмотрел на Долгорукова.
На его раненое плечо, на его стальное лицо солдата. Он заслуживал правды. Честность — лучшая политика. Особенно с такими, как он.
— Каналы восстановлены. Его собственная Жива теперь запечатана внутри и циркулирует. Я запустил систему. Но… его сердце не билось почти пятнадцать минут. Мозг был без кислорода. Я поддерживал минимальный кровоток своей силой, но хватило ли этого? Вернётся ли к нему сознание, или он останется просто… телом с работающей душой? Мне и самому интересно. Такого я раньше никогда не делал.
Мы стояли в полумраке пыльной подсобки — я, измотанный до предела; Аглая, сжавшая кулаки до побелевших костяшек; барон Долгоруков, забывший о своей ране; и Костомар, неподвижно застывший в углу.
Все мы, затаив дыхание, смотрели на неподвижное тело поручика Свиридова. Ждали. Секунды тянулись как часы.
И тогда…
Глава 18
Грудь поручика…
…едва заметно…
…приподнялась.
Он сделал вдох.
В напряжённой тишине подсобки раздался судорожный, хриплый, рваный вдох — звук человека, вырванного из небытия.
Свиридов дёрнулся всем телом, словно утопающий, выныривающий из-подо льда. Его руки судорожно сжались в кулаки, спина выгнулась дугой.
Его глаза распахнулись — сначала пустые, расфокусированные, как у стеклянной куклы. Затем зрачки медленно сузились, и в них начала проступать осмысленность, отражая дрожащий свет от щели под дверью.
— Жив! — выдохнула Аглая с таким облегчением, будто сама не дышала всё это время. Она обернулась ко мне, её глаза сияли от слёз и восхищения. — Святослав, у вас получилось!
Долгоруков тяжело опустился на одно колено рядом со Свиридовым. Он смотрел на поручика, и его солдатская маска цинизма на мгновение треснула, обнажив неподдельный ужас и облегчение.