— Серьезно?

— Вполне. Редчайший случай — ошибка вышла. По факту он предназначался Алику Синцову, который за полгода до меня в отдел пришел, а достался мне. Стыдоба жуткая, я Алику потом месяц в глаза смотреть не мог. И не вернешь уже, правила такие. Если нож тебе вручили, а ты его принял — все, твое, уже не отвертишься. А я же не понял, что он не мой, ну и взял. Тьфу! Больше четверти века прошло, и Алик погиб давным-давно, а все равно мне перед ним неловко.

— Мне бы тоже не по себе было, — признался Олег. — Вроде как и не виноват, а все равно виноват.

«Вот сейчас», — решил он про себя. Самое время Францеву про предложение Арвида рассказать. А там как он скажет. Да-да. Нет — ну, значит, нет.

— Приехали. — Аркадий Николаевич тормознул у невысокого двухэтажного здания, окруженного деревьями. — Пошли, посмотришь на другую сторону вурдалачьего бытия. Как я уже тебе сказал — это не Ленц, тут хитрости куда больше, а фига в кармане куда масштабнее. Арвид на фоне Ростогцева вообще эталон честности. Ну и показухи больше.

Насчет показухи начальник все изложил абсолютно верно. Здание являлось особняком века девятнадцатого, эдаким дворянским гнездом, причем не только снаружи, но и внутри. Первое, что увидел Олег, зайдя внутрь, оказалась зала, в которой белого мрамора и сусального золота было столько, что он чуть глаза не прикрыл от блеска. Второе, что бросилось в глаза, — гигантских размеров картина, на которой был изображен мужчина в одеждах все того же девятнадцатого века, держащий в руках какую-то книгу.

— Вижу вас, молодой человек, заинтересовал мой портрет? — донесся до Олега невесть кем заданный вопрос, но мгновением позже он увидел того, кто это сделал, а именно невысокого, плотного и лысоватого мужчину, который спускался по мраморной лестнице, ведущей со второго этажа. — Между прочим, это работа великого Ореста Кипренского. Да-да, того самого, кисти которого принадлежит немало шедевров, в том числе знаменитейшее изображение Александра Сергеевича Пушкина.

— Неужто? — Портретов великого поэта Олег видел не так уж и мало, но какой именно имел в виду хозяин дома, он не знал. Не исключено, что тот, где «наше все» руки на груди сложил, или какой другой, например, где солнце русской поэзии на бушующее море глядит. — Не может быть!

— Может, может, — закивал толстячок. — Все именно так. Да, эта работа не числится ни в одном каталоге, но поверьте — это Кипренский. Аркадий Николаевич, рад приветствовать вас в своем доме!

— Мое почтение, Михаил Андреевич, — не менее вежливо отозвался Францев, но руки при этом вурдалаку не подал. Впрочем, тот тоже не стремился с ним поручкаться.