Среди этого добра имелись и два особенных протокола, причем довольно невеселых. Первый совсем старый, аж от 8 июня 1871 года, подписанный его сиятельством графом Никишевым А. Х., который тогда являлся руководителем «Специальной коллегии при Особой канцелярии Е. И. В». Второй, оформленный куда менее витиевато и заверенный начальником особого отдела ГПУ при НКВД РФ А. П. Ардовым, был поновее и датировался двадцатыми годами уже этого века.

А смысл у протоколов один и тот же — вынесение приговора сотрудникам, использовавшим свое служебное положение в личных целях и для того заключившим сделки с теми, за кем поставлены надзирать. Правда, вот резолюционные части документов разнились. В 1871 году некто Лавриновский своими обоюдовыгодными связями с ковеном ведьм «нанес изрядный вред репутации коллегии, а также послужил дурным примером для других сотрудников», потому его лишь лишили места, чина, наград и приговорили к десяти годам каторжных работ, а вот в 1924 году все закончилось не так мажорно. За предательство общего дела, повлекшего за собой гибель товарища Суховой Маргариты, некто Зинько Петр единогласно был приговорен к расстрелу. И, судя по слову «Исполнено» на верхнем левом углу протокола, к стенке его поставили довольно быстро. Может, даже, в тот же самый день.

Впрочем, дело было даже не в том, что Олег боялся каторги или расстрела, тем более что ни та, ни другая мера воздействия сейчас вряд ли к нему могла быть применена. Просто в его голове как-то не укладывался сам факт того, что он может поступить подобным образом. И даже не потому, что он вот такой честный или хороший, нет, тут другое. Просто он за эти месяцы прикипел своей молодой душой к отделу намертво, вот какой коленкор. Настолько, что уже не очень представлял, как станет жить вне его. И скажи ему кто-то завтра: «Ну все, теперь можешь валить обратно в Саратов», то впал бы Ровнин в ступор посильнее нынешнего. Вот и выходит, что предать отдел для него равнозначно предательству себя самого.

— Олег, я просто хочу оказать тебе услугу. — Вурдалак, достав из кармана пиджака пачку сигарет и зажигалку, положил их на стол. — Кури, не стесняйся. Так вот — просто услугу. Я бы даже сказал, дружескую, но это слово здесь не слишком уместно. Я реалист и прекрасно понимаю, что никакой дружбы между нами быть не может хотя бы в силу того, что она хороша только между равными. Не в том смысле, что я выше, ты ниже или наоборот. Просто мы слишком отличаемся друг от друга по сути своей. У нас разные принципы и разные пути в этом мире.