Да, я не подвёл Лину к этому решению так, чтобы она посчитала его всецело своим, но в чём я был уверен, так это в том, что каждая неделя с «закрытым разумом» усугубляла имеющиеся проблемы с головой девочки, в геометрической прогрессии раздувая срок, который ей потребуется для восстановления. Так что Император, слегка разобравшись в вопросе, меня поймёт. Или уже понял, ведь не далее как вчера я самолично отослал ему полноценный отчёт, в котором мои опасения выступали главной скрипкой, и проигнорировать их не смог бы даже самый скользкий аристократ, не то, что мужчина, заинтересованный в сохранении здоровья дочери.

Но сейчас передо мной стояла другая задача, «найти решение» которой я пытался так давно, что даже воспоминания о былых эмоциях остались в памяти сугубо в виде обезличенной стопки фактов. Воробьёва, мерзавка, предавшая Ксению, по моей просьбе уже была выдворена из лучшей академии, и отправлена в учебное заведение средней паршивости. И — да, это по ней ударило достаточно сильно, чтобы я счёл справедливость восстановленной.

Вот только не она использовала телепатию для того, чтобы повлиять на Ксению. И не она спланировала «операцию». Всё это сделал Георгий Трубецкий, наконец-то вернувшийся в стены столь им любимого учебного заведения и клуба в частности.

Я размышлял над тем, чтобы лишить его самого дорогого — «Мысли», а вместе с ней и влияния с репутацией, которую он скрупулёзно накапливал не как просто Трубецкий, а как глава одного из лучших и известнейших клубов академии. Всем был хорош этот вариант, кроме того, что тогда под удар попадали и совершенно ни в чём не виновные студенты, для которых клуб тоже был чем-то весьма важным. А ещё быстрая реализация этого плана подразумевала воздействие через цесаревича, а злоупотреблять столь сомнительной, чужой властью я не хотел.

Так я и оказался перед распахнутой дверью, за которой стоял, поправляя очки, Георгий, выставляющий напоказ равнодушие с лёгким налётом заинтересованности. Он был хорошим интриганом и лицедеем, но к нынешнему моменту его разум был для меня если не открыт, словно книга, то явно не столь защищён, как при нашей первой встрече. Я ясно видел его эмоции, с попеременным успехом улавливал отголоски мыслей — и всё это так, что меня в нарушении границ дозволенного не заподозрил бы лично Император с лупой и намерением взять преступника с поличным.

— Не ожидал встретить тебя так скоро, Геслер. — Преувеличенно вежливо произнёс парень, поборовший первоначальную вспышку эмоций. — Наконец-то надумал вступить в «Мысль», или по другому вопросу?..