— Корпорации ненавидят меня. Ты в курсе?
Я, если честно, мог бы ответить, что его ненавидят не только Корпорации. Но самое последнее, что можно сделать в моей ситуации — это вступать в дискуссию.
— Считают, я — выскочка. Знаешь же, после того, как мы поднялись из руин, на первое место снова вышли те ценности, которые были много лет назад. А тут… Сын ремесленника… Ну, в общем-то, моя история сейчас неважна. Гораздо интереснее поговорить о тебе. Твой отец тоже служил, насколько могу судить по личному делу. Похвально. Гордишься?
— Не помню его. — Мой голос от напряжения сел. Пришлось откашляться. — Был слишком маленький.
— Мммм… Какая жалость. Ну, ничего. Зато ты знаешь наверняка, его смерть не была напрасной. Европейский анклав не желает признавать новый порядок в мире. Так что… Приходится жертвовать… Да… Жертвовать людьми, их жизнями. Ну, что там у нас?
Романовский так резко переключился с рассуждений о героическом прошлом моего отца на молодого особиста, который сидел за аппаратом, что я даже немного растерялся.
— Все отлично. — Парень в кителе равнодушно посмотрел на меня, потом на полковника.
— Вот и прекрасно! — Ликвидатор расплылся довольной улыбкой. Очень странный… Радуется успешной проверке постороннего пацана. — Можешь идти, Борис Рубцов.
Я медленно поднялся со стула и двинулся к выходу. Хотя, скажу честно, была бы моя воля, выскочил бы из этого кабинета, сломя голову. А еще не верилось, что все закончилось хорошо. Потому как в случае, когда все заканчивается плохо, из кабинета выйти никто объекту проверки не даст.
— Борис… — Окликнул вдруг меня Романовский, когда я уже взялся за ручку двери.
Я так же медленно оглянулся. Ощущал себя сейчас полным до краев стаканом. Любое резкое движение могло расплескать содержимое — ненависть. Ее было столько много во мне, что приходилось из последних сил держать правильное выражение лица.
— Знаешь… Жизнь удивительная штука… Сегодня — ты обычный парень из заводского района, а завтра — первое лицо государства.
Романовский замолчал, глядя на меня все с той же улыбкой. Я тоже смотрел ему в глаза. Без улыбки. Потому что ни черта не понял. Зачем он говорит мне это?
— Ну, иди, Боря, иди… — Полковник кивнул в сторону двери. — Пусть приглашают следующего.
Я молча развернулся, открыл створку и вышел в коридор.
Любовь — слепа и тупит по-страшному
— Боря! Я — все! Все! Освободилась!
Настя сбежала по широким, мраморным ступеням школы и теперь летела ко мне, раскинув руки. Выглядела она по-настоящему счастливой. Рюкзак лупил ее по спине, потому что снять его девчонка не додумалась, но Настя не обращала на это никакого внимания.