— А ну встать! — один из рыцарей пришпорил коня и отделился от общей колонны.
— Ась? — не понял Сурик и даже головы толком не поднял, заготовку надо долепить, а всё остальное подождет.
Я прибавил шагу и мысленно взмолился. Сурик, ну встань ты, с ними проще разговаривать, чем бодаться, тем более с седла. Силу показывать лишний раз нет никакого смысла, они сюда топают говорить. Возможно, угрожать или запугивать, но только словами.
— Дряная чернь! — рыцарь осадил коня у самого навеса. — А ну показывай, где драгоценности!
Сурик уже поднялся на ноги и глядел на всадника снизу вверх, честно пытаясь понять, чего от него хотят.
— Какие? Вы про формочки? — он захлопал глазами. — Так не покажу, они вон ему принадлежат.
И формочку на всякий случай спрятал за спину.
Мой человек, что тут скажешь, инструмент для него и есть самое драгоценное. Хотя стоп, что этот рыцарь вообще несет? Какие еще драгоценности? Дело приобретает скверный оборот, наговоры мне ни к чему, и надо поскорее разобраться. Доводов у меня хватает, главное вступить в переговоры, я ведь не сторонник рукоприкладства и считаю, что оно допустимо лишь в крайних случаях…
В этот момент рыцарь свесился с седла и сгреб Сурика за шкирку, а в следующий миг отшвырнул его в сторону, как котенка. Паренек пролетел несколько метров, успел только пискнуть, воздух выбило из груди, и он кубарем покатился по земле.
О, а вот и «крайний случай».
Додумать я не успел, топор сверкнул красным огоньком, и спустя мгновение лезвие с громким хлопком врезалось в кирасу, высекая из нее сноп искр, а сам рыцарь вылетел из седла и грудой железа грохнулся в грязь.
— Ну-ка, банка консервная, извинись, — я подошел ближе, пока вокруг звенела сталь и рыцари оголяли мечи, а солдатские копья опускались в мою сторону. — А не извинишься, лопату возьму.
Глава 4
По гребню стены Кодл шел неторопливо, спотыкался о каждую вторую рельсу и вполголоса ругал рельсы и тех умников, которые понаставили тут эти препятствия. Со стороны обычный перебравший работяга, каких в любой деревне по дюжине на трактир, вот только глаза у этого работяги смотрели трезво и цепко, а от его ладони по ночному воздуху расползалось облако черного тумана. Стелилось оно за стену, накрывало полосу земли до самого леса, и в этой полосе, согнувшись под тяжестью мешков, уходили из армейского лагеря его люди.
Туман этот не видел никто, в этом и заключается главная прелесть. Ни глазом его не взять, ни ухом, даже фон Основы сквозь это марево не пробивается, хоть какого практика на стену посади. Для всего мира за стеной лежит обычная ночная тьма, и только сам Кодл различал в ней каждый силуэт, каждый шаг и каждый сдавленный хрип здоровяка, который опять набрал больше, чем велели.