Лагерь снялся едва ли не целиком, господа зашагали на звук, слуги потянулись следом со стульчиками и кувшинами, и в какие-то минуты у костров остались лишь догорающие угли да двое часовых, которым не повезло со службой. Подельники тоже поднялись со всеми, любопытство у людей одно на всех, но Кодл перехватил здоровяка за плечо, и этого хватило, чтобы все остальные осели обратно к кухне.
План действий в голове уже сложился, и план этот ему не нравился. Стаж у Кодла серьезный, инструкции он писал себе сам, по чужим ошибкам, и не отступал от них ни на шаг, на том и держится вся его долгая карьера. Но варианты, которые он перебирал весь вечер, к этому часу сократились до двух, и варианта играть прежнюю роль и надеяться, что обойдется, среди них уже не значилось.
Старая партия закончилась в тот миг, когда безразличный взгляд мазнул по лагерю, и с этим оставалось либо смириться, либо работать. Кодл выбрал работать, пусть и придется идти на крайние меры.
Представление на юге набирало обороты, деревня просыпалась вся, до последнего двора, по рельсам на стене загрохотали тележки с баллистами, и всё внимание, сколько его есть в округе, стянулось туда. Возможно, показалось, но Кодл почувствовал, что давление слежки ослабло, невидимый наблюдатель будто отвернулся и занялся чем-то поинтереснее. Скорее всего показалось, конечно, только это уже неважно, такими подарками пользуются сразу, второго может не выпасть до конца жизни.
Так что, нарушив разом половину собственных инструкций, Кодл собрал костяк банды прямо посреди опустевшего лагеря, коротко кивнул в сторону опушки, и четыре тени одна за другой стекли в ночной лес. Часовых он давно не воспринимал всерьез, стоят они больше для галочки, и обойти такую охрану сумеет любой деревенский мальчишка.
А раз возвращаться сюда, судя по всему, уже не придется, то можно на них вообще не оглядываться, не то что в прошлый раз, когда пришлось нарочно задержаться у поста и морочить солдату голову чепухой про грибные места, лишь бы примелькаться и осесть в чужой памяти.
В лесу Кодл наконец выпустил туман. Черное марево потекло с ладони, расползлось по кустам, сомкнулось за спинами, и их четверка перестала существовать для окружающего мира. Снаружи облако не выдает себя ничем, взгляд сквозь него проскальзывает и ни за что не цепляется, звуки вязнут.
Основа и та молчит, да так старательно, что чуткий практик пройдет в двух шагах и не насторожится. Хозяину же изнутри открыто всё, любая ветка под чужой ногой, любой вдох его людей. Ребята по обычаю выстроились цепочкой, ладонь на плечо переднему, и шагали след в след, для них внутри стоит все та же ночная тьма, разве что глуше лесной.