***
Отаммора встретила их удушающей жарой, пронзительными криками торговцев и солёным ветром, что оставлял на губах привкус далёкого моря.
Улицы кишели людьми. Прохожие бросали мимолетные взгляды на телеги, но тут же отворачивались — равнодушно, будто увидели не людей, а вьючных животных. Для них эти измученные фигуры под навесами были лишь товаром: бесправным, безгласным, лишённым прошлого и будущего.
Процессия остановилась у двора, ничем не отличавшегося от сотен других: серый, бездушный, такой же безликий, как и вся эта страна.
Деревянные ворота со скрипом распахнулись. Из двора выбежали мужчины — с радостными возгласами, с блеском в глазах, будто встречали долгожданных гостей. Обмен приветствиями, короткие фразы, смех. Ворота раскрылись шире — и телеги медленно вползли внутрь.
Анна (а кто теперь помнил, что когда‑то её звали иначе?) осторожно оглядывалась. Она пыталась разглядеть место, где ей предстояло провести — сколько? Дни? Месяцы? Годы?
За воротами — небольшая будка, вероятно, для стражи. Дальше — двухэтажный дом из красного кирпича, строгий, без намёка на уют. За ним — длинные деревянные бараки, а ещё дальше — загоны.
Только вместо скота в них сидели люди.
Поникшие, с потухшими глазами, с плечами, согнутыми под грузом безысходности. Такие же невольники, как и она.
Анна вздохнула и снова опустила голову.
Из дома вышел тучный мужчина в шёлковых одеждах, переливающихся на солнце. За ним, как тени, следовали двое рабов в железных ошейниках. Он коротко переговорил с сопровождающими, затем махнул рукой — властно, будто отгонял мух.
Невольников стали выгонять из телег.
Они выстроились перед хозяином неровной шеренгой. Он обвёл их ленивым, оценивающим взглядом — словно прикидывал, сколько золота можно выручить за каждую из этих измученных фигур. Что‑то бросил через плечо и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился обратно в дом.
А их — погнали в бараки.
***
Солнце медленно клонилось к закату, но для Анны этот величественный спектакль небесного светила остался невидимым. Перед её взором — лишь шершавая, безмолвная стена деревянной клетки.
Она сидела в дальнем углу, уставившись на свои руки. Ещё пару месяцев назад это были изящные, холёные ладони принцессы — белоснежные, гладкие, украшенные тонким маникюром. Теперь же — тонкие, измождённые от постоянного недоедания, с грубыми мозолями, словно у простой крестьянки.
Да и от самой принцессы не осталось ничего.
Когда‑то её называли жемчужиной Иррилии. Поэты слагали стихи, музыканты — песни, воспевая её красоту. Теперь от Трианны осталась лишь тень — бледная, измученная, с глазами, в которых больше не теплилась радость. В груди — только глухая ненависть и жгучая, неутолимая жажда мести.