Спасением стали редкие выходы на палубу — милость, дарованная Ардэном Таджем. Тот самый стражник, что заступился за них перед господами, теперь время от времени выводил девушек наверх, позволяя глотнуть свежего ветра и увидеть небо — настоящее, бескрайнее, не ограниченное решёткой окна.
Анна изредка замечала Чоксо. Вакхалийца определили к матросам, нашли ему работу — то ли в трюме, то ли на реях. Он держался особняком, молчаливый и неприступный, как скала среди бушующих волн.
Постепенно она узнала имена тех, кто вёз их в Аркахаллу:
айшир Семель Хебби — седовласый старец, посол Повелителя, чья власть простиралась с самого юга материка;
айшир Ижон Хон — его верный помощник, с цепким взглядом и сдержанными манерами;
Махерин Пашид — переводчик, чьи слова, как мост, соединяли разные языки и культуры;
Ардэн Тадж — один из начальников столичной стражи, человек, чей короткий приказ порой значил больше, чем долгие речи господ.
В тесной каюте, пропитанной запахом страдания, Анна также постепенно знакомилась с двумя другими девушками, угодившими в тот же капкан судьбы.
Шариза — хрупкая, бледная, с глазами, полными невысказанной боли. Её семья пала жертвой долгов, и теперь она боролась не только с морской болезнью, но и с тенью отчаяния.
Малей — более стойкая, с живым умом и острым языком. Она пыталась разговорить Анну, строила предположения о том, что ждёт их в гареме Повелителя. Её вопросы звучали как удары молота по наковальне:
— Думаешь, нас заставят танцевать? Или петь? А может, научат каким‑то особым искусствам? Говорят, в Аркахалле ценят не только красоту, но и ум…
Но Анна чаще всего отвечала молчанием. Апатия окутала её, словно плотный туман. Она смотрела в окно каюты, на мелькающие волны, и не чувствовала ничего — ни страха, ни надежды, ни даже любопытства.
И когда «Неудержимый» наконец вошёл в порт, когда донёсся гул голосов, скрип канатов и звон корабельных колоколов, Анна не испытала ни малейшего трепета.
Всё это было уже не её жизнью.
Это была чья‑то другая история.
— Оденьте это. Теперь вы принадлежите гарему Повелителя. Но пока вы — ничьи. До тех пор, пока вас не выберет кто‑то из мужчин, вы должны скрывать свои лица в многолюдных местах, — произнёс Махерин Пашид, когда «Неудержимый» наконец замер на якоре, покачиваясь в ритме приливных волн.
Одежда, которую им вручили, напоминала огромные простыни — тяжёлые, душные, словно сотканные из самого зноя. Тёмно‑синие накидки с мелкой сеткой в районе глаз облепили тела, будто вторая кожа. Анна едва успела натянуть ткань, как по спине уже заструились первые капли пота. Материал лип к влажной коже, душил, превращая каждый вдох в борьбу.