Лишь прохлада ночного воздуха остановила её.
Она рухнула на колени посреди пыльной дороги. Камни впивались в кожу, но боль была ничтожна перед тем, что разрывало грудь. Горькие рыдания душили её, вырывались хрипом, ломаным стоном. Воздух не шёл в лёгкие — будто кто‑то сжимал горло невидимой рукой.
Трясущимися пальцами она сорвала покров, вуаль — всё, что мешало дышать, видеть, чувствовать. Слезы смешивались с пылью, оставляя на щеках грязные разводы. Она плакала — отчаянно, до изнеможения, пока слёзы не иссякли, оставив лишь сухую, выжженную пустоту.
А перед глазами — снова и снова — мелькают картины прошлого…
Безжизненные тела родителей и брата…
Занесённый над отцом меч, блеск стали в последний миг его жизни…
Самодовольное лицо Аджерхана — его руки, липкие, грязные, рвущие её достоинство в клочья…
По телу прошла судорога. Ей показалось, будто его пальцы снова скользят по коже, оставляя следы грязи и боли. К горлу подкатила тошнота, едкая, как желчь.
И ещё — Дамир…
Её Дамир. Тот, кто когда‑то шептал слова любви, смотрел с обожанием, обещал защиту. А потом — отвернулся. Его взгляд, полный холодного безразличия, прожигал её, как раскалённое железо.
«Он женится на дочери моего врага…»
Мысли кружились, сплетаясь в клубок ярости и боли. В груди разгоралось пламя — не обжигающее, а очищающее, превращающее страдания в сталь.
— Я отомщу… — прошептала она, и голос её звучал глухо, но твёрдо, как удар молота по наковальне. — Я обязательно отомщу…
Слова лились сами, словно клятва, высеченная на камне её души:
— Когда‑нибудь я вернусь. Заставлю их всех умыться собственной кровью. И если для этого мне придётся покорить половину мира — я сделаю это. Мама, папа… Я обещаю вам. Они умрут!
Ветер подхватил её слова, унёс в ночь — как знамя, поднятое над полем грядущей битвы.
Анна не знала, сколько времени прошло. Над ней, насмешливо мерцая, раскинулось звёздное небо — бескрайнее, равнодушное, усыпанное ледяными искрами. Где‑то во дворце всё ещё лилась музыка, приглушённая расстоянием, но не утратившая торжественности. Праздник продолжался — без неё.
Только сейчас она осознала, что оказалась в саду. Тёмные силуэты деревьев окружали её, словно молчаливые стражи, а воздух был напоён ароматом ночных цветов — сладким, почти удушающим.
— Тебе плохо? — голос прозвучал неожиданно, и Анна вздрогнула, почувствовав, как на плечо легла чья‑то рука.
Она резко обернулась. Перед ней стоял младший сын Повелителя — Магнеш Баладжар. Его лицо, освещённое лунным светом, выражало искреннюю тревогу.
— Я видел, как ты выбежала из зала, — произнёс он неловко, словно боялся сказать что‑то не то.