— Не знаю. Как бы мне хотелось, чтобы Танцующий Огонь был сейчас рядом и ответил на все мои вопросы. За те три года, что я прожил с ним, он стал для меня словно отец. Я никогда не знал своего настоящего отца, поэтому он был для меня и наставником, и отцовской фигурой. Каждый вечер он танцевал у костра. Он даже проходил сквозь огонь и растирал по своей коже раскалённые угли. Именно поэтому он заслужил имя Танцующий Огонь. Но имя, которое он получил в детстве — то, что отражало его характер, — было Мун Ли.
Оливия резко напряглась.
— Что ты сказал?
Между моих бровей пролегла складка.
— Я сказал, что в детстве Танцующего Огня звали Мун Ли.
— Боже… — прошептала Оливия, прижав ладонь ко рту. — Этого не может быть. Опиши мне его.
— Хорошо… — медленно произнёс я.
Я описал ей несколько особенностей его внешности, а затем добавил:
— Он всегда носил одно ожерелье. Никогда с ним не расставался. На нём был…
— Зуб, да? Большой зуб с трещиной, похожей на паутину? — Лицо Оливии вспыхнуло.
— Да, именно. Но откуда ты это знаешь?
— Потому что моего наставника, моего друга и моего крёстного тоже звали Мун Ли. Думаю, это один и тот же человек, которого знаешь ты… Думаю, Мун Ли — такой же Рождённый временем, как и мы. И он — часть нашей судьбы, так же как и мы являемся частью его.
ОЛИВИЯ
Глава 25
Правда о Мун Ли повисла в воздухе, словно фейерверк за мгновение до взрыва. Пока я смотрела на Романа, казалось, весь мир вокруг нас затаил дыхание, ожидая, когда сможет снова вдохнуть. Как такое вообще возможно? Какмой наставник мог оказаться тем самым человеком, который спас Романа и отправил его в Древний Рим? Эта мысль казалась совершенно невероятной.
Мы молча смотрели друг на друга, оба запутавшиеся в тайнах.
После того как Роман открылся мне, моё влечение к нему стало только сильнее. Он был британцем, сыном могущественного шейха, а теперь жил в Древнем Риме. Он сражался в Войне за независимость, а затем жил среди коренных народов Америки — вместе смоим другом и наставником Мун Ли. Именно Ли отправил его в путешествие во времени с помощью кинжала. И наши священные клинки привели нас обоих сюда, в эту эпоху, по какой-то совершенно непостижимой причине.
Романа обучили быть гладиатором, сражающимся насмерть, и его мышцы, испещрённые боевыми шрамами, красноречиво говорили об этом. Он был похож на боевого жеребца — сильного, могучего, неудержимого. Он умел убивать без всякой пощады. Но где-то там, возможно, ещё в те годы, когда он жил с матерью в цивилизованном Лондоне, он научился доставлять женщине удовольствие и приобрёл безупречные манеры. За это я могла поручиться лично. Моё тело всё ещё сладко ныло после нашей близости. А связь между нами расколола меня надвое так, как описывали поэты и мистики, — так, о чём люди во всём мире мечтали во все времена.