— Како время приспеет, стой за плечом мои, да на шажок позади, — наставлял Дурнова Волынский. — Инда я ийду — и ты тож; я встал — и ты замриша. Як укажу — кидайся царю-батюшке в ножки и моли его о великой милости: принять и защитить Русь Черную. Внял ли?
— Василий Семенович, так, может, сначала вы скажете? — беглец из будущего выставился полнейшим простаком. — Мол, вот такая есть земля, вот такие в ней людишки живут… Вы-то те порядки лучше знаете. И говорить по-высокородному умеете. После покажем дары, а уж в конце я в ножки бухнусь.
Волынский задумался. В глазах его сразу вспыхнул огонек. «Ну, понятно, — скрыл улыбку Дурной. — Решил, что так ему еще выгоднее. Вроде, это всё от него идет. Вот пусть так и думает».
Сам же Большак отлично понимал, что запомнят того, кто будет последним.
…Воскресным утром на подворье Волынских седлали целый табун лошадей. Сам боярин, громко постанывая и тихо ругаясь, не без помощи слуг взобрался в седло и выбрал повод.
— Может, лучше в возке? — Дурнову боязно было смотреть на побагровевшее лицо старика.
— Так воспретил Государь в Кремль ездить, кроме как верхом, — тяжко вздохнул Волынский и прикрикнул. — Трогаай!
Кремль, как и прочие центральные районы столицы, поражал диссонансом между роскошью капитальных построек и ветхостью построек временных: заборов, деревянных времянок и дощатых дорог, покрытых смесью снега и грязи. Но Дурной (хоть, и был тут впервые) особо не приглядывался. Его всего потряхивало от значимости предстоящего момента. Опять же, трудно удивить роскошью того, кого 13 лет водили по Запретному городу.
«Кто в армии служил — тот в цирке не смеется».
Боярин повлек «делегацию» через Соборную площадь к Теремному дворцу — прямо на Златое крыльцо. Взошли до четвертого этажа, прошли сени с давящими на психику низкими арочными потолками и — прямо в верхней одежде — оказались в Передней палате, где уже толпился разодетый в пух и прах народ.
Здесь и ждали царя.
Глава 60
— Государь! Милостивец!
Десятки взопревших и пропахших потом от двух-трехчасового ожидания человек заколыхались, заволновались и хлынули от стен и закутков рассусаленной Передней палаты в центр! Туда, где из золоченных резных дверей явился сам царь всея Руси Федор Алексеевич Романов. Сам шел! Ножками своими недужными.
Федор был довольно высокого роста, черты лица имел тонкие и, как будто, восковые. Всё остальное скрывали тяжелейшие церемониальные одежды, сияющие золотым блеском. Кажется, это шествие давалось царю нелегко. Из-за тяжести платья или боли в ногах — неясно.