— почти шепчу я. Папа со всей дури бьет кулаком по дверному косяку. Я вздрагиваю так, что, кажется, зубы лязгают. Он не монстр. Я это знаю. Когда он трезвый, это совсем другой человек. Но когда он пьяный — он превращается в монстра. — На Проспекте Ветеранов, за мясным магазином, — цедит он. — Ты знаешь. Иди. Я сижу, вжав голову в плечи, и молюсь, чтобы он просто отстал. — Или мне прийти с ремнем? — голос отца звучит так, что в горле пересыхает, а тело подчиняется раньше, чем мозг успевает осознать приказ. Я срываюсь с места, не глядя на него. Потому что знаю: если он встанет сам — будет хуже. Я не хочу проверять, что значит «хуже» сегодня. Но это же только когда он пьёт. Только когда он пьяный. Трезвый он бы никогда... Натягиваю толстовку, зашнуровываю кеды. Отец суёт мне хрустящую тысячную купюру в карман куртки. — Будь осторожна, доча, — доносится мамин голос из моей комнаты, когда я выхожу в коридор. Проверяю телефон. 22:38. Спускаюсь по лестнице, перешагиваю через осколки на кухне. Потом уберу. Когда вернусь. Беру ключи от маминой старой «Лады» — убитой, дребезжащей, но любимой. Выскальзываю на улицу. Сажусь за руль. Глубокий вдох. Выдох. Ритуал перед каждой поездкой. Я ненавижу водить. У меня от этого почти сердечный приступ каждый раз. Но пассажирское сиденье — хуже. С пассажирским сиденьем у меня связаны другие воспоминания. Я прикрываю глаза, мысленно переносясь в болезненные воспоминания. — Алинка, хочешь мороженого? — он поворачивает ко мне голову. Правая рука лениво лежит на руле. Я улыбаюсь ему в ответ. Он знает, как я люблю это дурацкое клубничное мороженое. — Глупый вопрос, — качаю головой и улыбаюсь ещё шире. Он сдвигает затемненные очки на нос и смотрит на меня поверх них. У него такие тёплые карие глаза. — Ты сумасшедшая. — Только не говори, что ты это только что понял. Трясу головой, прогоняя видение. Щипаю себя за руку, возвращаясь в реальность. Паркуюсь у торгового центра. Днём здесь жизнь кипит — люди ходят, улыбаются, таскают пакеты из «Ленты». Но ночью всё вымирает. Только редкие фонари горят тусклым светом, и вокруг слишком темно для моего спокойствия. Я никогда не любила темноту. Вылезаю из машины, обхватываю себя руками. Иду медленно — я всегда хожу медленно, с детства. Позади слышен смех. Громкий, пьяный, компанейский. У меня сердце уходит в пятки. Когда магазины закрываются, здесь начинается молодежный движ. Бары, клубы, всё такое. Из-за моей черепашьей скорости группа быстро меня нагоняет. Сердце почти успокаивается, когда они