проходят мимо, даже не взглянув на меня. Спасибо и на этом. Их всего пятеро. Две девчонки, три парня. Идут себе, ржут. Я смотрю им вслед. Они явно друзья. Или просто очень хорошо нажрались, чтобы стать ими на эту ночь. Но мне нравится думать, что они друзья. Что они знают друг друга с детства, ходили в один садик, потом в школу, а теперь, когда им уже за двадцать, встретились, чтобы вспомнить былое. Я улыбаюсь, но стало как-то грустно. Потому что у меня друзей нет. Вообще. Мои друзья — это подушка, одеяло, любовные романы, которые я перечитывала по десять раз, и дядя Петя из букинистического кафе на Садовой. Ему под семьдесят, он глуховат на одно ухо, и это идеальный вариант, потому что он не слышит половины моей болтовни. Но он добрый. Он всегда был добрым ко мне. Даже когда родители ещё не пили. Конечно, я хочу нормальных друзей. Живых. Которые будут со мной тусоваться и переписываться в мессенджерах. Я пыталась. Но в школе — не вписалась. Во взрослой жизни — тем более. Я не знаю, где моё место. Такое чувство, что я стою на пороге, вот-вот сделаю шаг, и меня кто-то дёргает назад. Наверное, дело во мне. Я слишком много болтаю. Это с детства. Когда нервничаю — вообще молчать не могу. Но дядя Петя не жалуется. Он просто подставляет мне своё глухое ухо, и я тарахчу весь вечер рядом с ним за чашкой чая. Грохот банки об асфальт выбивает меня из мыслей. Та же компания стоит над чем-то впереди. Один выливает остатки пива на это «что-то». Другой пинает. У меня сердце сжимается. Я не вижу, что там, но это явно что-то живое. Или кто-то. Они заканчивают так же быстро, как начали, и уходят, гогоча, как ни в чём не бывало. Я ускоряю шаг. Подхожу ближе к тому месту — и зажимаю рот рукой. На обочине сидит старый бомж. Собирает свои пожитки, которые разлетелись по асфальту. Заметив меня, он вжимается спиной в стену, в глазах — животный страх. — Доченька, — трясутся его губы, — я ничего... я не хочу проблем... — Да что Вы! — говорю я как можно мягче. — Я Вам ничего плохого не сделаю! Но он всё равно боится. У меня сердце разрывается. Я медленно приседаю на корточки рядом с ним и начинаю собирать его пожитки — тряпки, какие-то пакеты, картонки. — Они Вас не сильно задели? — спрашиваю осторожно. — Я в порядке, спасибо, — старик улыбается беззубым ртом, и мне хочется плакать. — Вот... — я лезу в карман толстовки и достаю ту самую тысячу, что дал мне отец. — Возьмите. Купите себе еды. Или куртку потеплее. Он смотрит на деньги, потом на меня. — Ты чего это, дочка? — шепчет он.