Рядом, впрочем, то же самое делали все, и делали чище. Рослый падал и вставал так, будто камень был ему мягче, чем Сэту казённый матрас. Девушка со встречными струями держала стойку под толчком, не сместившись и на ноготь. Рэйдзи проходил телесное с той же ровной скукой, с какой, наверное, проходил всё в своей жизни, и толчок, сбивавший других на полшага, гас в нём без следа, как гаснет камешек, брошенный в глубокую воду.

— Дальше, — сказал аттестующий. Первое слово за утро. — Эфир. Малый ток, контур предплечья, укладка. По одному, в центр.

Вот оно и пришло, подумал Сэт, и тут же осадил себя: рано. Может, за три ночи что-то улеглось. Может, тысяча его повторов — это уже не ноль, а начало той тысячи, которой не хватает.

* * *

Клановые выходили в круг света по одному и щёлкали укладку, как орехи.

Смотреть на это было по-своему красиво и по-своему невыносимо. Девушка со встречными струями положила оба предплечья разом, и струи вошли одна в другую у локтей, как входят сложенные ладони. Рослый уложил чисто, с той едва заметной оглядкой на выдохе, которую Сэт видел, аттестующий пометил, а больше не заметил никто. Сосед по разминке провёл ток скучно и ровно, думая о своём. Рэйдзи вышел предпоследним, уложил встречные струи, не потрудившись даже прикрыть глаза, — и в его правом запястье, под безупречным ровным током, Сэт опять увидел тот тонкий сбой, уводящий струю на волос в сторону, старый, заросший криво, о котором сам Рэйдзи не знал ничего, а аттестующий не узнал бы и подавно: чтобы нащупать такое чужими руками, одних рук было мало.

— Миккон, — сказал аттестующий.

Сэт вышел в круг. Свет от конструктов падал сверху, ровный и холодный, восемь пар глаз стояли по краю круга, и тишина в зале была рабочая, без злорадства — здесь его провала не желали, здесь его провал просто учитывали заранее, как учитывают погоду.

Он повёл ток по контуру. Медленно, малой водой, как учил себя три ночи, чувствуя каждую каплю, видя русло насквозь, — и до сгиба всё шло так чисто, что на половине контура в нём успела шевельнуться надежда. На восьмой доле у сгиба течение начало горбиться. Он видел, как это начинается, раньше, чем это началось, — вот сейчас, вот здесь, на этой капле, — и смотрел, как ровная струя вспухает знакомой волной, во всех подробностях, с той издевательской ясностью, с какой его зрение показывало ему всё на свете, включая собственное бессилие. Наплыв встал и остался, маленький, позорно очевидный, и три ночи работы, как выяснилось, не сдвинули его и на восьмушку восьмой доли.