— Вторую руку, — сказал аттестующий.

Вторая рука дала то же, и это было даже честно: хотя бы кривизна у него была ровная.

— Держание, — сказал аттестующий. — Малый ток в оба контура, наполнить, держать. Счёт до ста.

Это Сэт умел — во всяком случае, думал, что умеет: держать было его ремеслом, держать он мог что угодно и сколько угодно, на этом стояла вся его лестница. Он наполнил оба контура и стал держать, и до тридцати всё шло ровно, а после тридцати он начал видеть разницу, которой раньше не понимал. У соседей по строю ток в наполненном контуре лежал. Просто лежал, сам, как вода лежит в правильно вырытом русле, и хозяева русла в это время дышали, моргали, скучали, жили. У него ток не лежал ни одной капли — он держался, каждым мгновением, усилием, волей, как держится вода в горсти: сожми ладони чуть слабее — уйдёт. К шестидесяти между лопаток выступил пот. К восьмидесяти дрожь пошла по обоим предплечьям, мелкая, постыдная, видная всему кругу. Он додержал до ста, потому что не додержать не умел, и на счёте «сто» отпустил, и ток ушёл из контуров разом, весь, будто только того и ждал.

— Держит волей то, что должно лежать само, — сказал аттестующий в планшет, вслух, как диктуют диагноз. — На счёт до ста его воли хватает. На жизнь — не хватит ничьей.

Оставался последний ход, и Сэт сыграл его от отчаяния, зная уже, чем кончится. Он завёл малую боль — привычно, как поворачивают знакомый ключ, — и боль отозвалась сразу, верная, единственная его собственность, и распахнула ему зал до самых стен: каждую струю, каждый контур, чужую оглядку рослого, кривой волосок в запястье Рэйдзи, собственный наплыв — крупно, выпукло, ярче некуда. Смотри, сказала боль. Смотреть она умела лучше всего на свете. Но проверяли сегодня не зрение, и класть контур болью было всё равно что резать хлеб зеркалом: отражало оно безупречно.

Он снял боль, довёл укладку до конца — с наплывом — и опустил руки.

— Достаточно. — Аттестующий сделал пометку, первую длинную за утро, и поднял на него глаза, спокойные и пустые, как у человека, подтвердившего расчёт. — Основания нет. Ни-дан взят рывком через пропасть. — Он повернулся к Сэки. — Остальное — твоё дело. Формально — вниз.

— Формально, — согласился Сэки. — До вечера он мой.

* * *

Их распустили до вечернего построения, и набор разошёлся молча — здесь не обсуждали чужие провалы, не из деликатности, а потому, что чужой провал был чужим делом, — только Рэйдзи, проходя мимо, замедлился ровно на такт своего метронома.

— Задержись, — сказал он. Это не было просьбой и не было приказом, это было констатацией расписания: он собирался говорить, следовательно, Сэту предстояло слушать. — Я скажу, что ты сделал не так, поскольку никто другой не скажет, а сам ты будешь искать не там.