— Эй, куда⁈ — вскрикнул Дима. — Вот, Костя! Твоя зверушка у меня блокнот стащила!

— Да вижу я, — флегматично произнёс я, подперев подбородок рукой, совершенно не удивляясь такому повороту событий.

— И как теперь будем записи делать? — произнёс он, вздохнув.

— Да что там записывать? И так все понятно.

— Эх, — махнул он рукой, затем поглядел на меня. — Может, Злобину позвонишь? — предложил он.

— Кстати, это мысль, — произнёс я, задумчиво потирая подбородок. — Хотя… я уже звонил Злобину, он все, что мог, сделал, — добавил я после паузы.

— Что если попробовать с этим генералом самим созвониться? А еще лучше встретиться.

Я поглядел на Дмитрия:

— Ну да, это не плохая мысль все-таки, как бы там ни было, уверен: раз до генерала дослужился, значит, не дурак. Какая бы там ситуация не получилась, но подвергать расстрелу героя, который, пускай и перешёл определённую черту… — я потер переносицу, подбирая мягкую формулировку, — дело дрянное. Со слов Злобина — генерал и так одумался, но может он еще что сможет устроить.

— Точно! — воскликнул Дмитрий, — Например, с полковником Гориным договорится об отсрочке казни.

Я побарабанил пальцами по столу.

— Это неплохая мысль. Попробую-ка позвонить Злобину, узнать номер этого генерала.

Я действительно достал телефон, а в следующий миг ласка вновь появилась с зажатым в зубах блокнотом и выронила его на стол, прямо передо мной.

— Что⁈ — воскликнул вдруг Дмитрий, указывая пальцем на блокнот. — Я этого не писал!

Я перевёл взгляд на блокнот и увидел там надпись. Почерк явно был не Димин. Надпись гласила…

«Забавный зверёк, господин Пылаев, — значилось на блокноте. — Благо, что вы догадались блокнот прислать, а то я даже не знал, к чему вы мне это черно-белое чудо отправляете. Если у вас есть какие-то вопросы, помимо того, что вы обозначили — задавайте. А в целом всё так и есть — меня скоро расстреляют. Что же касаемо помилования… информация это, конечно, любопытная и многообещающая, но выглядит как насмешка, дабы дать мне надежду перед неминуемой гибелью. Это слишком уж жестоко. Надеюсь, что генерал Петрищев не настолько оскотинился, чтобы ещё подобным образом надо мной глумиться. В остальном же, право, даже не знаю, о чём у нас с вами может пойти диалог.»

Я ещё раз перечитал строчки, написанные мелким убористым почерком. Почерк был нервный, с сильным нажимом — человек явно писал в состоянии крайнего напряжения. Некоторые буквы выходили за границы линий, словно мысли автора не помещались в рамки обычного листа. Что же заставило этого человека так волноваться? Неужели только близость собственной смерти, или было что-то ещё?