С каких пор посещений кладбища стало больше, чем прогулок по торговому центру? С каких пор моя жизнь превратилась в череду смертей?

Я все еще рассматривала версию с проклятием.

Я написала Монике о том, что со мной все в порядке. После ее вчерашнего визита не хотелось больше игнорировать единственного человека, который обо мне подумал. Ладно, не единственного. Просто… просто я не верила, что нужна кому-то. А сейчас тем более.

Мама и Рамона приехали через несколько часов. К этому времени я уже была собрана: еще одно черное платье до колен без рукавов, завязанные в низкий хвост волосы и синяки под глазами, которые стали сопровождать каждый мой день.

Признаться, иногда я задумывалась, как до сих пор у меня получалось просыпаться по утрам, переставлять ноги и куда-то идти. Пусть даже это «куда-то» – кухня. Я не знала, как переживала все это. Не знала, как переживу. Переживу ли?

Я вышла из комнаты, заметив в другом конце коридора бледную тень. София. Теперь она выглядела так, как должна выглядеть скорбящая мать. Кажется, за одну ночь она похудела на килограмм пять, кожа побледнела, украсившись глубокими морщинами, а взгляд стал таким тяжелым и пустым, что стало страшно смотреть. Наверное, и хорошо, что Лаура и Лиззи уехали. Не знаю, как Адам и Лукас будут выкручиваться из этой ситуации.

Я спустилась вниз, в гостиную. Рамона и мама уже сидели на диване, чинно сложив руки на коленях. Как две статуи. Стало смешно. У мамы будто появился второй ребенок. И куда смотрел отец, когда выбирал ее? Она ведь старше меня всего на пять лет. Рамоне в феврале исполнилось двадцать восемь. А моему отцу в сентябре было бы сорок девять.

Почему мама теперь таскалась с Рамоной повсюду? Неужели нашла себе компанию, которая не придумывала за спиной обидные прозвища? Я почти задала этот вопрос им, но не успела. Мама подскочила на ноги, как только увидела меня. Рамона отвела взгляд.

– Девочка моя, – прошептала мама сквозь слезы, обнимая меня за плечи. Я похлопала ее по спине, будто мы и не были знакомы раньше, будто моя боль всего лишь игра.

– Что вы хотели? – я вопросительно выгнула бровь, кивнула прислуге. – Принесите ромашковый чай.

– А ты изменилась, – буркнула Рамона, остановив взгляд на мне, а я рассматривала их обеих в ответ: и мама, и Рамона в строгих черных платьях, и у той, и у другой блестели глаза от слез, а темные волосы оказались заколоты на затылке. Игра или они действительно оплакивали смерть отца?

Я ничего ей не ответила. Разве может остаться неизменным человек, которому пришлось пережить настоящее дерьмо, которое и не собиралось заканчиваться?