отдана? — И буду век ему верна, — подхватил Альберт, но вдруг подмигнул: — Нет, Лео, не все так плохо. К тому же мое вчерашнее выступление имело феноменальный успех! Я бы даже сказал — феерический! — О Прокрусте скоро забудут, — уверил я поэта. — Ерунда! — Он мертв, Альберт! — С чего ты это взял? О нем во всех газетах пишут! Можно было попытаться переубедить поэта или пошутить, что выбраться из могилы, оставив нетронутой плиту, не под силу даже Гудини, но я промолчал и только поморщился: — Вся эта шумиха… — и сразу осекся. — Постой! А когда она началась? Ведь не с убийства банкира? Были еще публикации! — Было еще одно убийство, — подтвердил поэт. — Помнишь, в день, когда мы ходили на ипподром? Точно! Я прищелкнул пальцами и перешел к тумбочке, на которой громоздилась высоченная стопка газет. — Ты ведь не выкинул тот номер? — спросил, перебирая пожелтевшие листы. — Не выкинул. Ищи, он где-то там. Вскоре я и в самом деле отыскал нужную газету и углубился в чтение. Случившееся позапрошлой ночью в окрестностях императорского парка убийство привлекло внимание газетчиков своей звериной жестокостью: крепкому тридцатилетнему мужчине оторвали руку и вырвали глотку. По мнению экспертов, нанести подобные увечья погибшему не смог бы даже самый сильный человек. На зернистой фотографии была запечатлена стена дома, серая побелка пестрела брызгами крови. Крови было чрезвычайно много. И никто ничего не слышал и не видел. Поэт подошел и заглянул через плечо. — Что ты задумал? — Начну с осмотра места преступления. Альберт, что с тростью? Отказывать в помощи поэт не стал. — Здесь недалеко, отведу тебя и засяду за работу. — Поэт примерил соломенное канотье и язвительно добавил: — Надо заканчивать поэму о Прокрусте, пока ты не растоптал эту легенду. Я тяжко вздохнул: — Поверь, Альберт, тебе бы не захотелось повстречаться с этой легендой, когда она пребывала не в духе. — Прокруст не в духе? — рассмеялся поэт, поправляя перед зеркалом шейный платок. — Леопольд, твое чувство юмора чернеет день ото дня! В сердцах я махнул рукой и вышел за дверь, не дожидаясь приятеля. Спустился на первый этаж, встал под тентом и сразу обратил внимание на открытую самоходную коляску с худощавым водителем-китайцем в щегольских белых перчатках. Рядом, опираясь на дорогую трость, стоял сухонький старичок в военного покроя френче. Проклятье! Господин Чан решил самолично переговорить с нерадивым должником! Накатила нервная дрожь, но я сразу взял себя в руки и спокойно подошел к ростовщику. Тот забрался