Спать он лёг не раздеваясь, лишь скинув с ног ботинки, помыв ноги и выстирав носки. Ну, а через какое-то время проснулся от того, что его босые ступни упёрлись в металл двери и чуть не заорал от ужаса. Он парил в воздухе на высоте полутора метров над полом и какая-то сила влекла его наружу. Правда, сила эта была довольно бестолковой и потому направилась к той двери, которая вела сначала в тамбур, а затем в кабину Пахома и потому фиг бы у неё получилось выставить Митяя на мороз вот так, босиком. Как только Митяя проснулся и заорал, неведомая ему сила куда-то слиняла, а его оставила висеть в воздухе, но висел он недолго и в следующее мгновение с грохотом брякнулся на пол. Хорошо, что пол был застелен волчьей шкурой, но он всё равно заорал во второй раз потому, что больно треснулся затылком об пол. Вот с этого самого момента два изумруда, явно чумовой породы, словно сбесились, и в будке Пахома открылся форменный дурдом. В ней, как будто поселилась целая орда барабашек, и Митяй забыл о том, что такое спокойный сон. О спокойных днях, пусть даже и наполненных тяжелой физической работой, он также надолго забыл. Их попросту не стало и его жизнь превратилась в постоянный кошмар.

Говорящие камни издавали звуки. Они то выли, словно волки, то рычали, как махайроды, фыркали по-носорожьи и только что не матерились. Это они отдали на откуп Митяю. Более того, всякого рода подножки, подсечки, резкие кувырки и перевороты сделались для него делом вполне обыденным и дня не проходило, чтобы у него не появилось на теле парочка новых синяков, ссадин и царапин. О таких вещах, как бритьё, умывание и приготовление себе завтраков, обедов и ужинов, Митяй забыл сразу же. Он даже выбросил из будки все ножи и прочие острые предметы, питался исключительно одной только тушенкой, да, ещё солёной рыбой, а пил холодную воду из реки, но при этом несколько раз в ней искупался, а ведь между прочим в этой части Урала уже началась хотя и ранняя, но зато очень холодная зима. Зажигать соляровые горелки он боялся и если бы не полные баки Пахома, то точно дрожал бы от холода, а так ему ещё удавалось заводить двигатель, и, открыв и заклинив двери в будку, прогревать её потоками горячего воздуха из мощной печки. Правда, когда говорящие камни совсем уж начинали его доставать, он пару раз разжигал паяльную лампу и, истошно матерясь от злости, держа в руке Лариску или Зинку, направлял на изумруды пламя, что, однако, их совершенно не пугало.

Да, незадача, говорящие камни, эти два больших изумруда, вели себя так, словно были живыми, разумными существами, но при этом жуткими, скандальными стервами. И вот ведь беда, никакие меры воздействия не помогали. Хуже того, временами Митяю то ли снилось, то ли грезилось, что гора, подарившая ему говорящие камни, хохотала и выкрикивала в его адрес всяческие угрозы и оскорбления, пытаясь то ли довести его до безумия, то ли заставить отказаться от говорящих камней, добытых такими тяжкими трудами. Митяй терпел все эти безобразия из последних сил и частенько поглядывал на календарь, вырезанный им из дубовой доски и приделанный к спинке широкой и удобной кровати. Их с Татьяной походной кровати. Времени до заветного дня оставалось всё меньше и меньше, но вместе с этим кончалось и терпение Митяя, а совершенно материальные, хотя в общем-то сугубо энергетические, атаки говорящих камней, а они явно могли генерировать мощные энергетические поля и даже электрические разряды, становились всё более изощрёнными и его так и подмывало вернуться к той горе, из которой он их достал и зашвырнуть в неё, лишь бы всё это безумие закончилось.