Я налил в кружку на пару пальцев. Он вытянул из щита щупальце, обхватил кружку и сделал глоток. Вернее, засосал в себя. Икнул. Отрыгнул, выпустив колечко жёлтого дыма.
— Ну? — спросила Авва.
— Хорошо. — ответил Даня. — Очень хорошо. Но крепко. Двести градусов, не меньше. Вам лучше разбавить.
— Двести градусов? — я удивился. — Так не бывает.
— Бывает. — усмехнулся Даня. — В Бездне. Там вообще много чего бывает, чего не бывает. Кстати, отравы и дурмана нет. Я проверил.
— Как?
— А хуй бы его знал, дружище. У меня в щите свой организм. Он чувствует. От отравы рифмы пропадают. А доброе бухло их создаёт.
Я посмотрел на Ломигель. Та пожала плечами.
— Я богиня. Мне не страшно.
— А мне страшно. — сказала Авва. — Но интересно.
Я разлил вино из кувшина по кружкам. Добавил туда немного содержимого чёрной бутылки. Пара ложек на кружку. Жидкость замутилась, стала жёлтой, пошла пузырьками.
— За что пьём? — спросил я.
— За новых богов. — сказала Ломигель.
— За абсурд! — добавил Даня.
— За сиськи. — хихикнула Авва.
— Ну и за здоровье. — вздохнул я. — Чует моя печень, оно тут понадобится.
И мы выпили, чокнувшись только с Даней. Авва с Ломигель этого ритуала не поняли. У получившегося бухла был интересный, но не противный вкус. Выпили по второй, по третьей… Наверняка ещё не по одной. А потом выключили изображение. И звук. И запах. Короче, почти всё выключили.
Глава 2
Просыпаться было больно. И не только от похмелья. Я лежал на чём-то, что раньше было кроватью, а теперь напоминало груду дров, накрытую тряпками. Две ножки разъехались в стороны, третья сломалась под корень, четвёртая торчала из положения «я устал, я мухожук». Матрас сполз на пол. Одеяло валялось в углу. В комнате пахло перегаром, сексом и ещё чем-то неуловимым, от чего голова начинала болеть с новой силой.
Под левым боком кто-то сопел. Я приоткрыл глаз с этого бока. Нет, не в смысле, что у меня глаз на боку. Короче, вы поняли. А если нет, то и нефиг такие умные вещи читать…
Авва. Синтезоидное сиськохранилище спало в позе морской звезды, раскинув руки и ноги. Сиськи тоже разбежались в разные стороны. Коленом она упиралась мне в бедро. И она храпела. Но не противно, а как котёнок — едва слышно и даже умилительно, похоже на мурчание. Но с похмела даже это создавало ощущение, что по моей голове проезжает танк.
Я повернул голову направо. Там неожиданно оказалось пятно. Не грязь, не кровь, не вино. Ткань простыни стала чёрной. Намертво. Не как грязь, а как краска. Словно сама тьма пропитала её, оставила свой автограф на память.
И больше, слава любому местному богу, никого.