Вышел из машины, потянулся, разминая затекшие мышцы. Енот тоже вышел следом и принялся что-то вынюхивать в траве, но вскоре вернулся ни с чем, уселся рядом и недовольно вздохнул.

— Кек…

— Ничего не нашел, да? — почесал ему за ухом и вручил кусочек сыра, — На, не расстраивайся.

— Кеке!

Сам я сел на траву, облокотившись на колесо микроавтобуса. Солнце медленно поднималось, где-то вдалеке пели птицы, и лес просыпался после ночи.

Кстати! Еще раз посмотрел по сторонам и убедился, что рядом никого нет. Думаю, километров на двадцать вокруг ни единой живой души, разве что какие-нибудь звери или монстры из прорывов могут прятаться в кустах. Что-ж, думаю, как раз настало время посмотреть, что за артефакт мне подарили в аномалии. Да, система?

* * *

Виталий Романович, заместитель директора в одном не самом известном театре, сидел на скамейке в зале ожидания вокзала и пытался убедить себя, что поступает правильно. Пятьдесят два года жизни, из которых тридцать он посвятил театру, и что он получил взамен?

Нищенскую зарплату, которой хватало только на то, чтобы не умереть с голоду, хронический стресс от бесконечных проблем с оборудованием, актёрами и вечно недовольными зрителями, и полное отсутствие какой-либо перспективы на будущее.

А ведь когда-то он мечтал о славе и признании, представлял себя на сцене, купающимся в лучах прожекторов и аплодисментах благодарной публики, но вместо этого превратился в серую мышь, которая вечно суетится в тени, решая чужие проблемы и получая в ответ только новые требования.

И самое обидное — этот чёртов директор, Пётр Иванович, который почему-то считал, что государственный театр должен существовать исключительно на честно заработанные деньги и ни копейкой больше.

Виталий предлагал ему сотни способов подзаработать, продавать билеты мимо кассы и делить выручку пополам, немного урезать зарплаты актёрам и класть разницу себе в карман, сдавать помещение театра под корпоративы и банкеты, наконец. Но нет, Пётр Иванович каждый раз морщился, качал головой и произносил что-то про честь, совесть и призвание служить искусству, словно эти высокие материи можно было положить в холодильник вместо колбасы и сыра.

Так что мужчина принял решение. Если честным трудом денег не заработать, значит, пора переступить через эту самую честность и встать на тёмную дорожку. В конце концов, преступники живут куда лучше, чем он, замученный заместитель директора загибающегося театра. А если поймают… ну что ж, тогда хотя бы будет слава и признание.

Пусть и в качестве преступника, но всё равно о нём заговорят, напишут в газетах, покажут по телевизору. А это уже лучше, чем тридцать лет безвестности в душном кабинете с облупившимися обоями.