Школьница, не удержавшись, захихикала, прикрыв рот ладошкой, вслед за компанией, покатившейся со смеху. Имир, позволив брату поёрничать, с иронией взглянул на посмеивавшегося близнеца и снисходительно улыбнулся в ответ, оценив шутку по достоинству.

– Шальная, однако, бабуся у вас тут поживает! – заметил Илья.

– Дак она такая и при жизни была! – прыснул Коробкин.

– То есть? – прищурился Оглы.

– Ой, а можно я расскажу? – не удержалась Поспелова. – Столько всего слышала! И от мамы, и от соседей!

– Ох, ни хрена ж себе! – обалдел повеса. – Люба, да неужели?!

– Да-да, Сэро, не смейся!

– А ну, рассказывай! – подпрыгнула Руслана. – Вдруг новенькие подробности появятся!

– Эй, стоп! Люба, может, не надо? Ты хорошо подумала? – поинтересовался Имир.

– Конечно! Что такого?! Это все знают! – не могла удержаться от распиравших знаний Поспелова. – Короче, баба Ганна каждый вечер собирала здесь, в доме, всякий сброд: алкашей, бездомных – и устраивала со всей братвой шабаш. Бухала и…

– И-и-и-и?! – ехидно повторил лукаво улыбавшийся Сэро, развернувшись к тихоне. – Давай продолжение, детка, не скромничай!

Люба покраснела, поняв, что отступать некуда – такую возможность ей давали, едва она решилась разболтать всё, что слышала. Теперь поздно: сидевшие за столом смотрели на неё в упор, не моргая. Руслана – в предвкушении чего-то новенького. Денис – с интересом, улыбаясь по-доброму. Илья – терпеливо-выжидающе, как на малого ребёнка. Имир сдержанно улыбался, немного переживая, а Сэро весело скалился во весь рот в предвкушении увидеть её в новом свете.

«Тебя так и будут воспринимать, как пай-девочку и неумеху, если будешь строить из себя безвинную овечку. Говори, как есть!» – подумала Поспелова и, приняв серьёзный вид, продолжила:

– И потом спала с бродягами, грязными, вшивыми, убогими, не брезгуя совсем. Говорят, что у Ганны было бешенство, типа мало с одним. Даже табун алкашей и бомжей не мог её удовлетворить. Доходило до того, что она в восемьдесят лет кувыркалась с двумя мужиками, с тремя, и больше! Бабку пользовали во все дыры, иначе она ничего не чувствовала. Пускали по кругу, но всё равно не справлялись с похотливой старухой. Соседи с вечера наблюдали, как к ней волочился бухнуть и попользоваться всякий сброд. Ночами напролёт горел свет, из открытых окон слышались мерзкие стоны и вопли. Пьяные болтались по двору, да и по всему кварталу – тоже. Блевали, орали матом похабщину спьяну. Гадили и зассыкали округу. Мама делилась, что дом построил муж Ганны, почивший намного раньше неё, человек авторитетный и порядочный. А баба ещё при молодости была непристойного поведения и вечно мужа позорила, ну а под старость совсем с катушек слетела! У неё была настолько отвратительная репутация, что ни один приличный человек с ней на расстоянии метра находиться не хотел, боясь какой-нибудь дрянью от грязной старухи после всякой шелупони заразиться. Рассказывали, что когда Ганну нашли мертвой, то бабка была полностью голой, стояла на карачках, а сзади торчали пустые бутылки из-под водки…