«Вещи должны висеть на тебе мешком, чтобы сложнее было определить возраст и вспомнить приметы, – читал наставления неделю назад Ибрагимов, когда они вдвоём шли в школу тёмным дождливым утром. – Гляди, не переусердствуй! Ты должна стать неинтересной, стрёмной. Даже брезгливую жалость вызывать, но при этом не смотреться фриком. Нельзя бросаться в глаза. Кстати, что с первого взгляда бесишь, тоже можно использовать на руку».

Ко всему, что говорил Сэро, девочка относилась крайне серьёзно. Прошло две недели после разговора о Любиных проблемах, но юноша на дело пока не звал, давая возможность хорошенько всё обдумать и подготовиться. Школьница зря времени не теряла.

«Болотно-зелёная юбка неплохо прячет ноги и хорошо сочетается с тремя кофтами. Задница и сиськи теряются. Не понятно, то ли я толстая, то ли худая. В таком прикиде я похожу либо на бедноту, либо на приверженку секты. – Тихоня повязала на голову шерстяной чёрный платок с бахромой и улыбнулась отражению в зеркале: – Если что, можно взять с собой уродливые шапки и сменить платок на них, чтобы спрятать волосы».

– Что делаешь, дочь? – поинтересовалась Александра Григорьевна, войдя как всегда без стука в комнату девочки. Она оглядела копны одежды и распахнутый настежь шкаф.

– Примерку устроила, мамуля! – Подросток грациозно подпрыгнула, обвила руками шею женщины и чмокнула в щёку. – У меня столько клёвых вещей лежит без дела, а я их совсем не ношу. Качество потрясающее! Ни у кого в классе таких шмоток нет, все сплошь в синтетике ходят, здоровье губят. Спасибо, что заботишься и бережёшь!

– Ну так на то я и мать родная! – зарделась старшая Поспелова. – Чуяла, когда советские вещи скупала, что всё пригодится! Травят, душат простой народ продажные политики заграничной дрянью, чтобы мы болели и не плодились! Всё народное приватизировали, украли! Наконец-то время пришло, дочка, всё сделанное мною оценить. Умнеешь, и это не может не радовать! Эту кофту, помню, я носила, когда Леночкой, мученицей, беременная была. Ой, а плащ (представляешь, Люба?) твоя тётка подарила, я его лет в двадцать пару раз надела, и всё! Мода повторяется: теперь мои запасы тебе пригодились.

– Ещё как, мамулечка! – улыбнулась дочка, ещё раз поцеловав в щёку погрузившуюся в воспоминания женщину.

Александра присела на стул, решив остаться в комнате, но Любу это ни капли не смутило. Наоборот, она продолжила создавать нелепые образы при матери, прилежно кивая и выслушивая назойливые советы.

«Постарайся с мамой ругаться поменьше. А лучше – совсем не ругаться. Споря и огрызаясь, ты привлекаешь её внимание. Слушай, улыбайся, кивай, но делай своё. Пусть предки и дальше пребывают в приятном неведении насчёт твоей жизни», – вспомнила школьница слова повесы и тут же мило улыбнулась маман, клявшей бесстыжую невоспитанную молодёжь.