– Вот как! – оживилась ровесница, присев. В памяти всплыли Натальины слова, сказанные на дне рождения Конохина: «Найди подопытного да потренируйся целоваться, ну и девственность ненужную заодно потеряй!»

«Помог твой опыт удержать Сэро, Наташа?» – усмехнулась тихоня, довольная услышанным.

– Слушай, обожаю ходить к тебе в гости! Здесь хорошо! Лучше, чем дома. – Она потянулась к другу и запустила опять пальцы в его кудряшки.

– Мне с тобой тоже хорошо, Люба! – ласково улыбнулся парень, перевернувшись на спину, и погладил её по щеке. – Приходи когда захочешь. Чем чаще, тем лучше! Жалко, не рядом живём!

– Да, жаль! Паша, а можно вопрос?

– Задавай.

– Он личный.

– Прям личный?

– Прям личный, – упрямо повторила сверстница, заглянув блондину в большие круглые голубые глаза. – У тебя было с девочкой?

Юноша от неожиданности подскочил и тоже присел. Он внимательно уставился на подругу и понял, что она серьёзна как никогда.

– Да.

– Расскажи про свой первый раз.

– Блин, Люба! – покраснел он. – Это личное! Ты тогда про свой расскажешь.

– Не расскажу. Не было. И даже не целовалась.

– Упс! – Овчинников ещё больше покраснел.

– Поэтому и хочу знать, как это случилось у других. Понимаешь, Паш, надо мной многие прикалываются. Сэро высмеивал, Оглы – тоже. Наташа с Ленкой на днюхе на кухне поглумились! Я тебе доверяю, Паш! Очень! Поэтому и завела разговор.

– Люба, я не знаю, что двигало Сэро, Ильей, Ленкой да этой Наташей, но, на мой взгляд, над такими вещами смеяться как-то не очень! С девками плюс-минус понятно, но Сэро… Впервые слышу, чтобы он с чужой личной жизни ржал!

– Не ржал. Дал понять, что это недостаток. Типа, стрёмно.

Овчинников хотел было возразить, но решил промолчать.

– Так расскажешь? – с мольбой, заглядывая по-щенячьи парню в глаза, попросила тихоня. – Мне не с кем больше поговорить!

– Хорошо, – блондин задумался, вспомнив первые годы житья в станице. Затем начал издалека рассказ, доверившись подруге.

Когда его мама Людмила опрометчиво ушла от отца, прихватив восьмилетнего Пашу, и переехала из Ейска подальше, сюда, в город, им пришлось туго. Денег не было, работы – тоже, на еду еле хватало. Людмила с щупленьким симпатичным кудряшкой-сыном, похожим на ангелочка, в поисках ночлега переезжала с хаты на хату, пока отчаявшуюся девушку не позвала к себе жить бывшая хозяйка этой избушки, не имевшая ни родни, ни детей, ни внуков. Они случайно на рынке познакомились: Людмила поплакалась, баба Дуня пожалела.

Овчинниковы жили в зале – проходной комнате, баба Дуня – в спальне, которая теперь стала Пашиной. Первую неделю было нормально, а потом старушку понесло. Денег приезжие не платили, но Евдокия и не просила, зато лезла в каждую щель и диктовала подселенцам, как жить. Деваться семье было некуда, терпели деспотичную бабушку. Павлик хозяйку боялся и ненавидел. Потом Евдокию шандарахнул инфаркт, бабулька слегла овощем, а мать стала её выхаживать. Лучше было вернуться к папе, но мама упёрлась рогом – уж больно папину родню не переваривала! Это были три года ада, но, перед тем как проститься с миром, баба Дуня сделала маме дарственную на дом в качестве извинения за старческие капризы.