...

Я поднимался по грязной лестнице, прижимая к груди картонную коробку с тортом, перевязанную грубой серой бечёвкой. Настоящий «Ленинградский», с шоколадным кремом и песочными коржами — в кондитерской на углу мне повезло забрать едва ли не последний.

Дверь открылась почти сразу, как только я коснулся кнопки звонка. Лена стояла на пороге в простеньком домашнем халатике, перехваченном на талии пояском. В полумраке прихожей её глаза казались огромными, почти чёрными, а россыпь тёмных волос мягко падала на плечи.

— Пришёл... — тихо, словно не веря самой себе, произнесла она. — А я думала, испугаешься.

— Я обещал, — я улыбнулся и протянул ей коробку. — Вот, к чаю. Вместо шампанского.

— Проходи, — она приняла торт, и её пальцы на мгновение коснулись моих — тёплые, чуть дрожащие от волнения. — Родители на даче. Мы одни.

В квартире царил уютный, интимный полумрак. Большой свет Лена включать не стала. В углу комнаты, на тумбочке, горел лишь маленький пластиковый ночник — родом из нашего советского детства, отливающий мягким янтарным светом. Он выхватывал из темноты угол дивана, старый сервант с хрусталём и катушечный магнитофон «Юпитер», из динамиков которого тихо, сквозь мягкий аналоговый треск и шипение ленты, лилась бархатная мелодия Джо Дассена.

«Et si tu n'existais pas...»

Если б не было тебя.

Мы сели на диван. Лена поставила коробку с тортами на журнальный столик, но открывать её не стала. Между нами повисло молчание. Не тяжёлое, не давящее, а то самое особенное, тягучее молчание шестнадцати лет, когда в груди всё замирает от предчувствия чего-то огромного и неизбежного.

Прошло минут десять. Мы просто сидели рядом, не двигаясь, вслушиваясь в хрипловатый французский вокал и мерное тиканье настенных часов. Я чувствовал, как от её плеча исходит живое, пугающее тепло. Мой внутренний взрослый циник, который ещё час назад советовал «слезть с дофаминовой иглы», сейчас трусливо забился в самый тёмный угол сознания. Здесь и сейчас я снова был тем самым пацаном. Напуганным, безумно влюблённым и отчаянно желающим этой близости.

Лена повернула голову и посмотрела на меня. В янтарном свете ночника её лицо казалось лицом ангела с византийской иконы — невероятная смесь восточной мягкости и западной утончённости.

Я не выдержал. Наклонился и мягко коснулся её губ своими.

Она вздрогнула, тихонько выдохнула мне в губы и вдруг ответила — неумело, робко, но с такой отчаянной, искренней нежностью, что у меня внутри всё перевернулось. Её руки поднялись и легли мне на плечи.

Поцелуй становился глубже, горячее. Взрослый опыт и юношеская страсть смешались во мне в какой-то безумный коктейль. Я потянул за поясок её халата. Он легко поддался, соскользнув на пол. Под ним не было ничего, кроме тонкой хлопковой сорочки.