— То есть ты хочешь сказать, что её «красота» поможет ей в реализации лекарств? И каким же образом?

— Нет, — смутился Фарах, — конечно, дело вовсе не в её красоте! Просто красивым девушкам верят больше, чем некрасивым. Ты же знаешь, как думают мужчины, Мамба.

— Знаю. Ладно, посмотрим. Ты где сейчас живёшь, там же?

— Нет, мне на вырученные от продажи лекарств деньги построили небольшой домик, и мы там живём вдвоём с сестрой. У неё своя комната, а у меня своя.

— Понятно. Это очень хорошо, но где же буду жить я?

— А у домика есть жилая пристройка, там тоже можно жить. И кстати, у дома есть небольшой огороженный двор, там можно оставить твоего верблюда.

— Понятно, но в следующий раз, когда к тебе опять приедет сестра, в пристройке ты будешь жить сам, понял?

— А-эмм… Да, Мамба, хорошо, Мамба.

— Ну, хорошо, раз хорошо. Тогда пошли к тебе.

Собравшись и закрыв аптеку, мы вышли из неё и, ведя верблюда на поводу, отправились домой. Вскоре мы подошли к невзрачному домику, что здесь котировался как очень хороший. Не знаю, но саманная времянка моей бабушки выглядела настоящим дворцом по сравнению с этим домом.

Дом был огорожен кривым и словно рваным забором из собранных неизвестно где говна и палок. Но чему тут удивляться? Войдя во двор, я отвёл верблюда в сторону и, напоив, насыпал ему ячменя. Верблюд, конечно, не конь, но ячмень тоже любит. Пригодится мне ещё эта животинка, мне на нём ещё скакать и скакать.

Разобравшись с верблюдом, я скинул рюкзак в жилой пристройке и отправился знакомиться с сестрой Фараха. Может, хоть пожру сегодня нормально, а то все эти сосидж с анчоусами уже поперёк горла стоят. А если вспомнить армейский сухпаёк, то от одних воспоминаний мгновенно начинается изжога, хотя, казалось бы, откуда у этого тела изжога. Не удивлюсь, что кочевые африканцы могут есть и верблюжьи колючки. Не все, но могут.

В доме нас уже ждали. Не успев войти в комнату, я упёрся взглядом в девушку, одетую в простые, но элегантные вещи. Вроде и обычные национальные одежды, но пошиты с неким шиком и явно на заказ. Подняв глаза на её лицо, я остолбенел.

— Вот это тё… девушка!

А Фарах меня не обманул! Девушка оказалась чудо как хороша. Вот что значит: «у Парижу» учиться. Во Франции из любой чернокожей девушки конфетку сделают. Не знаю, может без пластической операции и не обошлось, но в целом, скорее всего, всё было родное. Пухлые губы, невероятно красивые зеленовато-орехового оттенка глаза, длинные ресницы. Видно, в ней текла и европейская кровь. У Фараха это было не очень заметно, а вот у неё, наоборот, сильно проявилось. Фигура тонкая и гибкая, но скрытая от жадных мужских взглядов оверсайзовскими национальными одеждами.