А две справки из госпиталя имели особенную ценность.

Первая ‑ медицинский отчёт о восстановлении лица после тяжёлой травмы с перечнем операций и процедур, даты, подписи врачей, печати. В конце ‑ сухая фраза о том, что в связи с реконструкцией мягких тканей внесены изменения в регистрационные листы полиции и обновлены биометрические данные.

Вторая ‑ аккуратно сформулированное заключение о частичной амнезии: «фрагментарная утрата эпизодической памяти, преимущественно относящейся к детскому и подростковому возрасту; возможны провалы в воспоминаниях о событиях, именах, лицах».

Эта фраза служила мягкой подушкой, куда можно было упасть в любой момент. «Простите, не помню. Врачи сказали ‑ последствия травмы». Если вдруг нарисуются какие‑нибудь слишком любопытные «дальние родственники» или старые знакомые настоящего Увира, всегда можно будет отойти за них щитом из официальной бумаги.

Люди Кушера не ограничились бумажками. В полицейских базах тихо и без следов заменили отпечатки пальцев, сканы радужки, образцы голоса. Старая запись, связанная с настоящим, давно умершим мальчиком, уничтожена в печи с формулировкой о корректировке данных. Новые биометрические метки теперь принадлежали Александру и если его остановит патруль, или попадёт в больницу, и возникнет необходимость пройти обычную проверку ‑ система послушно скажет: «Это Увир Ардор. Всё в порядке».

Сидя за столом в ресторане, он листал документы один за другим. Бумага шуршала под пальцами, чернила чуть поблёскивали в свете полуденного солнца. В груди было странное ощущение. Смесь хищного удовлетворения и лёгкой, чуждой ему, растерянности.

На Земле он работал с легендами, знал, как строятся и разрушаются биографии. Но там он всегда оставался собой, просто надевал маску, вписываясь в контекст. Здесь же ему выдали не маску — новое тело. Новое имя. Новый ритм жизни.

«Увир Ардор, барон, восемнадцать лет», ‑ медленно прочитал он вслух, прислушиваясь к звучанию.

Восемнадцать.

Разум взрослого мужчины, прошедшего через слишком многое, упёрся в эту цифру с лёгким подозрением. Формально он вдруг оказался на старте ‑ в том возрасте, когда ещё можно почти без потерь менять траекторию жизни. С одной стороны, подарок. С другой ‑ ответственность.

И тут в дело вступал последний пункт, который всё портил, ‑ военнообязанность.

Служба здесь не являлась пустой формальностью. Не отмахнёшься справкой из подворотни. Любой дворянский сын, если он не инвалид или не полусумасшедший, должен пройти через армию. Иначе его перестанут считать своим даже те, кому глубоко наплевать на корону.