— И? — спросила она негромко.

За приоткрытой дверью бурлила коридорная жизнь. Я подошел и потянул ручку на себя — сразу стало намного тише, — и лишь после этого направился к Кузе.

Она тут же уселась на край стола и слегка закачала длинной ладной ногой.

— Соколов, ты сумел меня заинтриговать, — призналась, округлив на меня смеющиеся глаза.

Я пригляделся: волосы у Наташки тоже были темно-каштановыми и даже чуть-чуть сами подкручивались.

В горле у меня опять засаднило. Я засунул руку в портфель, нащупал духи:

— На, держи, — буркнул сумрачно и протянул Кузе цветастую коробку «Anais Anais».

Рука ее дернулась было вперед, но, не пройдя и полпути, застыла в воздухе, а потом и вовсе плавно опустилась вниз. Черты лица у Наташи вдруг как-то по-особому заострились — она стала необычайно серьезна, словно разом повзрослела на пару лет. Потом девушка огорченно вздохнула, задумчиво покачала головой, спустилась со стола и оправила юбку — все это было проделано неторопливо и не глядя на меня. Встала напротив:

— Соколов… — А вот теперь взгляд ее уперся мне прямо в переносицу: — У кого-нибудь другого я бы и взяла вот так, — и она сделала руками небрежный жест, словно отгоняя с поверхности реки проплывающий мимо сор, — но ты, Соколов, можешь лучше, гораздо лучше. И ты это знаешь.

На лице ее теперь ясно читался вызов, который она только что бросила сама себе, — бросила и сумела взять верх. Эта победа ровным огоньком горела в глубине ее выразительных карих глаз.

Она сняла свой портфель со стула и, обогнув меня, направилась к двери.

Щеки у меня запылали стыдом. Я поморщился и бросил ей в спину:

— Наташ…

Что говорить, я на самом деле не представлял — она застала меня врасплох.

Кузя чуть укоротила следующий шаг, но потом упрямо мотнула головой и, не оборачиваясь, отчеканила:

— Подумай, Соколов, подумай — это полезно.

Дверь она прикрыла аккуратно, без хлопка, и я остался в классе один.

Я кривовато усмехнулся и потер подбородок.

Нет, на самом деле об этом можно было смело не думать.

Да что там, об этом нужно было не думать!

Но…

Вот именно, повисло воздухе это самое неясное и щемящее «но».

— Хорошо, подумаю, — согласился я негромко, и Ленин с портрета над доской посмотрел на меня с одобрительным прищуром.

На короткий миг я остро позавидовал Ильичу: ведь, по сути, ему было дано немного, и спрос оттого был невелик.

«Интересно, — озарило меня вдруг догадкой, — а кто здесь до меня корректировал? Будда? Христос? Ох… А страшно-то как…»

Тот же день, поздний вечер

Ленинград, Измайловский проспект

Домой я вернулся в начале одиннадцатого.