Я доверительно наклонился к нему:

— Да вот думаю, не пойти ли в разгул.

Папа глянул остро и помолчал, что-то напряженно обдумывая. Потом спросил:

— Ну, и кому ты этим сделаешь хуже?

Я криво усмехнулся:

— Вот ты не поверишь, но я думаю об этом каждый день.

Папа с тоской посмотрел на разобранную для чистки трубку, душераздирающе вздохнул и взялся за ершик.

Я торопливо глотал горячий чай. Обычно сладкое варенье сегодня горчило.

— Я тоже… — сказал наконец папа. — Я тоже об этом думаю.

Я ткнулся лбом в твердое отцово плечо и посидел так, закрыв глаза. Потом предложил негромко:

— Давай тогда вместе думать.

И, не дожидаясь ответа, пошел в комнату спать.

Как я и ожидал — день получился тяжелым.

Глава 9

Глава 9

ГЛАВА 9

Пятница 17 марта 1978 года, день

Ленинград, Измайловский проспект

Дуло вдоль проспекта немилосердно. По-северному злой ветер вымораживал скулы и гнул пешеходов к земле. Я нырнул в долгожданную подворотню, словно солдат в окоп из-под обстрела, и с облегчением перевел дух. Смахнул со щек невольные слезы и заторопился дальше, в свой сумрачный подъезд. Пусть в нем попахивает плесенью из подвала, зато от пузатых батарей щедро расходится жар, а за это я сейчас был готов простить многое.

Взлетел, постепенно отогреваясь, на три с половиной лестничных пролета вверх и замер на полушаге, ошарашенный открывшейся картиной. На уровне моих глаз, на фоне той самой желанной батареи ярким пятном выделялись знакомые финские сапожки с приметно-красным кантом. Я поднял недоуменный взгляд выше. На облупившемся подоконнике сидела, нахохлившись, Софья и остановившимся взглядом смотрела куда-то сквозь стену дома напротив. На полу в углу стояла средних размеров ободранная клетчатая сумка.

— Эй! — Я крадучись поднялся по оставшимся ступенькам и осторожно пощелкал пальцами перед ее лицом.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня без всякого выражения.

Я наклонился к ней, разглядывая.

«Да она, похоже, больна!» — сообразил, увидев влажный лоб и покрасневшие склеры.

— Ты это что? — пробормотал растерянно и положил ладонь на лоб.

Ну точно, горячий. А пальцы — холодные, как лягушки.

— Эй, Софи, — сказал громче, разминая ее ладонь, — ты почему не в кровати?

Она посмотрела на меня, шмыгнула носом и просипела:

— А нету кровати.

— Не понял… Как нету? А в общаге?

— Выгнали. Уж три дня как, — мрачно ответила она.

— Че⁈ — вырвалось из меня потрясенно. — Как выгнали? За что?

— За что, за что, — забормотала Софья, недовольно щурясь вдаль. — Да какая теперь разница за что⁈ Ну, предположим, за дебош…

— О, мать, да ты буйна во хмелю… — растерянно проговорил я.