Толпа расстроено ахнула.

Хьёрби же издал яростный, нечеловеческий рёв. Рёв не столько боли, сколько праведного, священного гнева.

Это был рёв раненого льва, которого пытались унизить перед смертью.

Он вскочил на ноги так быстро, словно и не был ранен всё это время.

Одним резким, рваным движением он выдернул стрелу из своего плеча, игнорируя росчерк хлынувшей крови. Его лицо исказилось от ярости, превратившись в маску мстителя.

Толпа загомонила, а король нелепо дёрнул головой от неожиданности.

Не теряя ни доли секунды, Хьёрби в три огромных прыжка, как разъярённый зверь, оказался рядом с «ошеломлённым» Джингри.

Он выхватил у него из рук лук, и в его движениях была вся ярость и мощь его степного народа. Он наложил на тетиву выдернутую из самого себя окровавленную стрелу с чёрным оперением. Наконечник был багровым от его крови.

Он развернулся лицом к королевской ложе. Все произошло за одно биение сердца. Все мышцы в его теле напряглись в одном плавном, текучем движении. Он не целился. Ему не нужно было целиться.

Степняки стреляют почти с того же возраста, что и ходят. Степняки стреляют с коня, верхом, в любом направлении, тысячи и тысячи раз, беспрерывно тренируясь и оттого чувствуют стрелу и её полёт, как движение собственного тела.

Степняк не мог забыть лук, не мог забыть, как стрелять. И пусть лук и стрела были ему незнакомыми, чужими, он вложил в свою попытку всю веру и все силы.

Расстояние до ложи было минимальным, не более тридцати метров. Это была дистанция, чтобы прибить человека камнем, а не для степного стрелка.

Он просто вскинул лук, вложив в натяжение силу израненного тела и со щелчком, который, казалось, слышит каждый в этой Арене, отпустил тетиву.

Стрела, пропитанная его кровью, ненавистью и, по моим ощущениям, первобытной интуитивной магией, со злым, режущим слух свистом пронзила воздух. Она была не просто куском дерева и металла. Она была воплощением мести степного народа над своим мучителем и убийцей вождя. Стрела была приговором, вынесенным и приведённым в исполнение.

Она вонзилась точно в грудь короля Коннэбля, чуть левее центра, пробив дорогие шелка, кожу, мышцы и кости.

Король замер. Его искажённая улыбка застыла на лице, превратившись в гримасу невыразимого ужаса и детского непонимания.

Он захрипел, изо рта пошла кровавая пена. Его глаза расширились, уставившись на чёрное древко, торчащее из его груди. Он сделал два неуверенных, шатающихся шага назад, наткнулся на свой трон, потерял равновесие и с шумом упал в него слабо трепыхающейся куклой.

На Арене Ворона на одно бесконечное, оглушительное мгновение воцарилась абсолютная, гробовая тишина.