Сегодняшний вечер был полон поводов для самобичевания. Прямо скажем: сегодня сиятельный (с некоторых пор) Рафаил Янович Дивин потерял голову и окончательно сорвался. Утешал его только тот факт, что случилось это с ним впервые в жизни. Даже будучи гоним и презираем, обитатель трущоб и подвалов «Филька-Допрос» еще ни разу в жизни не терял самообладания. До недавнего времени у него не было друзей. А враги оценивали его темперамент эпитетами совсем не лестными. «Рептилия» — был самым цензурным из них.

Памятный бой с Диной не был исключением. Новоявленная «сестрица» сорвалась тогда сама. Как оказалось, на то были веские причины. Произошедшее вначале вызвало в нем лишь чувство сожаления: легендарная Ди оказалась истеричной девчонкой, подставившейся заведомо более слабому противнику. Потом — лишь жалость. Даже тот странный поцелуй с обменом кровью не был минутой слабости. Скорее пропущенным ударом в дуэли. О последствиях которого он еще узнает, несомненно.

Еще вчера он думал, что не знает, что такое любовь. Никто не любил морального уродца-азеркина, само присутствие которого заставляло всех говорить только правду. Кто мог такое стерпеть? Люди вокруг расценивали его воздействие как раздевание на многолюдной площади или моральное изнасилование. А он не мог иначе. Не владел своим даром, не умел по-другому, обрушивая свой талант на их головы. Правда — обоюдоострое оружие.

Даже свести счеты с жизнью он не сумел. Все заранее рассчитал, все взвесил. Не учел лишь явившуюся словно с неба свою спасительницу, поймавшую его за руку в прыжке с моста. Тонкая и невысокая рыжеволосая девушка этой самой своей рукой перевернула тогда черную страницу его жизни. И продолжает листать эту книгу теперь. Здесь и сейчас.

Он не был «суицидником». Просто однажды утром, проснувшись в подвале, Фил отчетливо понял: смерть от голода и холода, терзавших его израненное и изъеденное вшами тело, будет куда дольше и мучительнее. А вариантов на другую жизнь у него больше нет. Совсем ничего не осталось.

Зачем она его тогда поймала? Ругаясь удивившими даже его витиеватыми заборными скабрезностями, сжав зубы, она цеплялась за него, будто тонула сама. И такая жажда жизни полыхала в медовых глазах этой рыжей, что он сдался. Сам потянулся, сам выпал за ограждение того проклятого моста. Упал к ней в руки, будто раненая птица. И пропал. Навсегда.

Молча сел в машину, рассеянно думая, что он нестерпимо воняет и вши будут ползать по светлым кожаным сиденьям ее дорогого джипа. Что она напрасно так доверчиво сидит на переднем сиденье не оглядываясь. Он может быть опасен для нее — такой хрупкой и красивой. Рискованной и смелой.