Знать врага — это половина дела, а вот дотянуться до него Цзян не мог, и в этом крылась вся горечь его положения.

Он медленно прошёлся вдоль края кратера, заложив руки за спину, и принялся считать.

Открытый удар отпадал.

Причин было две, и каждой хватило бы по отдельности. Первая лежала прямо под ногами, дымилась и чернела. Военная машина Паназии осталась фактически без сердца. Весь расчёт на превосходство строился на Нуль-металле, который поможет создать новую броню и оружие. Теперь запаса не стало, а без него грозная армия Паназии превращалась в обычную армию. Идти в большую войну, лишившись главного козыря, мог только глупец. А Цзян глупцом не был.

Вторая причина стояла перед глазами, хоть он и гнал её прочь — Халифат. Цзян видел сводки о том, что Эдем сотворил с Югом. Он прекрасно осознавал, что Воронов устроил показательную казнь и даже не надорвался, беря целую страну. Бросать сейчас Паназию против того, кто ворочает такой мощью, значило подписать ей смертный приговор.

Цзян остановился и посмотрел на север, туда, куда ушёл его металл.

Он вспомнил — против воли, потому что воспоминание было унизительным. Совсем недавно восточный кулак уже пробовал Империю на прочность. Генерал Чэнь повёл сборный контингент, уверенный, что задавит числом и напором. Цзян тогда следил за той кампанией со стороны, прикидывал, не подключиться ли, если дело пойдёт.

Дело не пошло. Армия Чэня с треском разбилась об Империю, а Цзян мысленно поблагодарил осторожность, удержавшую его от участия в чужом позоре. Тогда он усвоил то же, что усвоили все, кто совался к Воронову с оружием.

В лоб его не взять.

Это была проверенная истина, оплаченная чужой кровью, и глупо было проверять её ещё раз.

Цзян стоял на пепелище своей гордости, и внутри у него боролись две силы. Одна, древняя и звериная, требовала ответа немедленно, любой ценой, — потому что промолчать значило признать себя битым. Другая, холодная и расчётливая, твердила, что немедленный ответ приведёт лишь к новому, куда большему пепелищу.

Расчёт побеждал. Всегда побеждал, иначе Цзян не дожил бы до своих звёзд.

Но если нельзя ударить кулаком, оставались другие способы.

Цзян повернулся спиной к руинам. Ярость он загнал глубоко, туда, где она не мешала думать, но не погасил. Пусть тлеет и ждёт своего часа.

А час придёт. Цзян об этом позаботится.

Цзян вернулся в штабной модуль, развёрнутый в стороне от пепелища, и сбросил шинель, пропахшую гарью. За ним неслышно вошёл начальник разведки.

Цзян подошёл к столу, оперся на него обеими руками и какое-то время смотрел на разложенную карту.