— А если попросят слишком много?
— Обещайте, — отрезал Цзян. — Обещания ничего не стоят. Нам нужны чертежи, а что будет с этими предателями после того, как они отдадут товар, — не наша забота.
Разведчик коротко кивнул, пряча в глазах понимание. Он умел читать между строк.
— Будет исполнено, генерал.
— Пусть не сразу, но, — повторил Цзян ему вслед. — Тихо и терпеливо, мы своё вернём.
Разведчик вышел, а генерал Цзян ещё долго стоял над картой, глядя на северную границу, за которой сидел человек, укравший его гордость. Снаружи, за стенами модуля, догорал взорванный завод, и чёрный дым тянулся в вечернее небо — как погребальный столб над старым, привычным миром, где Паназию боялись и не смели трогать.
Тот мир кончился. Начинался новый, в котором за своё придётся драться любыми способами. Что ж, Цзян умел драться по-разному.
Глава 3
Кабинет мой понемногу переставал быть кабинетом.
По стенам, там, где ещё недавно висели пыльные имперские портреты, теперь вились живые лозы. Они тянулись к свету, оплетали карнизы, свешивались с потолка гибкими зелёными плетями. На подоконниках и на столе стояли горшки с растениями, каких не сыскать ни в одном саду этого мира. Я выводил их сам, ради удовольствия, в редкие часы, когда мир оставлял меня в покое. Один такой куст как раз лениво поводил широкими листьями, приоткрывая пасть в ожидании мухи. Плотоядный и капризный, но по-своему изящный.
Я обходил их с лейкой и это было лучшее, что случалось со мной за день. Если кто и портил идиллию, то это…
…кот.
Мурзифель сидел посреди кабинета на специальном коврике, который я ему выделил, и страдал. Страдал громко, самозабвенно, как умеют страдать только те, кого заставили работать против воли, ведь он пытался… медитировать. Я велел ему возвращать демоническую форму, а для этого требовалась концентрация, сосредоточение, погружение в себя. В общем всё то, чего в разжиревшем коте осталось не больше, чем в диванной подушке.
Выглядело это жалко.
Толстое чёрное тело силилось сложиться в некое подобие позы для медитации. Кот подобрал под себя лапы, выгнул спину, зажмурился и запыхтел, раздувая бока. Хвост нервно подёргивался, выдавая, что никакой пустоты в голове не наступает и близко.
«Тьма-а-а», — утробно тянул он, не открывая глаз. — «Я чувствую древнюю тьму… Я вижу великую пустоту, что была до начала времён… Я погружаюсь в неё, я растворяюсь…»
Пауза. Нос его дёрнулся. Раз, другой.
«…нет, стоп». — Кот принюхался, и голос его дрогнул. — «Это не пустота. Это краковская. Копчёная! Где-то на кухне режут краковскую колбасу, Хозяин, я чую её сквозь три стены!»