— Прошу, — старший токко указал на выход, и она пошла вперёд, ощущая спиной тяжёлые взгляды конвоиров.

Коридор офицерского общежития тянулся перед ней — знакомый до последней трещинки на стенах, пройденный тысячи раз за эти месяцы. Двери по обе стороны были закрыты, и за каждой из них находился кто-то из её людей, кто-то из её гарнизона. Никто не вышел. Никто не выглянул даже.

Чёрная машина ждала у входа, и её вежливо и даже аккуратно усадили на заднее сиденье.

Двигатель зарычал, машина тронулась — и тогда она увидела их.

Они стояли вдоль дороги — солдаты, егеря, техники, повара, уборщицы. Весь гарнизон. Сотни людей, выстроившихся в два ряда в предрассветных сумерках.

Молча.

Серьёзные и скорбные, они встречали взглядом её машину, и в каждом взгляде она читала одно и то же: мы помним, кто ты. Мы знаем, что ты сделала для нас. Мы не забудем.

Встречали — и склонялись в сайкэйрэй, самом глубоком и почтительном поклоне.

Почётный караул. Для неё. Для приговорённой к смерти изменницы.

Что-то горячее сжало горло, и она прикрыла глаза, чтобы не выдавать конвоирам своих чувств.

Почему⁈ Почему она⁈ Чем она это заслужила⁈

Она же ничего не сделала! Просто хотела, чтобы Япония не сгорела в огне бессмысленной войны! Просто надеялась, что найдётся способ остановить безумие, пока ещё не поздно!

Отец.

Его лицо всплыло перед глазами таким, каким она видела его в последний раз.

«Тебя отвезут в безопасное место. Будешь учиться под фамилией Като».

«Отвезут? Не ты сам?»

«У меня здесь дела».

Дела! У него были дела! Он остался умирать, а её спрятал! Запретил называть себя — и она послушалась. Спряталась за чужим именем, как крыса, пока её род, отца, мать, братьев…

Гордый, упрямый дурак, такой же, как и прадед, глава рода!

Почему не увёз семью, пока можно было⁈ Почему остался умирать за эту дурацкую гордость, за честь, которую никто так и не оценил⁈ Один из древнейших родов просто вычеркнули, и всё!

Машина ползла по заснеженной дороге, а в душе бушевал шторм.

Прадед пошёл против императора — и навлёк проклятие на весь род. Дед не склонился — и потерял всё. Отец поддержал его — и его казнили вместе со всей семьёй.

А теперь и её черёд.

Машина остановилась, и она обнаружила, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Приехали.

Ей подали руку, и она вышла на холодный ветер. Перед ней открылся вид на холм, на вершине которого виднелся подсвеченный множеством фонариков новенький, недавно построенный традиционный храм. Его ещё не открывали, и ей не доводилось бывать внутри.

Храм. Не плац. Не двор казармы. Храм.