— Хорошо, — кивнула я. — Пусть идет домой.

В голосе Анюты не было ни былой робости, ни подобострастия. Простое, спокойное «нет», продиктованное материнской строгостью. Я только кивнула: Анюта теперь сама себе хозяйка. И это было правильно.

— Не вертись, — шепнул Сережа сестре.

— Я не верчусь! — ответила Маша громко, на весь стол. — Это стул вертится!

Аня рассмеялась:

— Какая же ты у нас говорунья. Вся в тетю?

— Вся в себя, — поправила я, улыбаясь. — Папу слушается, только когда хочет.

Николай хмыкнул, но ничего не сказал, только взглянул на дочь с той особенной, почти нежностью, которую ни с чем не спутать.

Первым подали заливное. Анюта внесла большое овальное блюдо и поставила перед Николаем. Он умел нарезать красиво, не нарушая узора.

— Господи, какая красота! — выдохнула Аня. — Это Мавра сделала?

— Мавра, — кивнула я. — Я ее немножко научила... секрету прозрачности.

Заливное и правда получилось на славу. Прозрачное, как слеза. Сквозь желе просвечивали розоватые ломтики судака, кружочки лимона, зелень петрушки, половинки крутых яиц. Все это было выложено с такой аккуратностью, что блюдо больше походило на картину, чем на еду.

— Ты ее научила? — переспросила Аня. — А сама откуда знаешь?

Я сделала вид, что поправляю салфетку.

— Приснилось. Честное слово, приснилось. Какой-то повар во сне показывал.

Николай наклонился ко мне, тихо:

— Опять сны?

Я так же тихо ответила:

— Но вкусно же.

Он усмехнулся и приступил к трапезе.

Аня тоже попробовала. Ее глаза округлились.

— Это восхитительно! У нас в Петербурге в лучших домах такое подают, и то не всегда. А у тебя в деревне, и кухарка – простая баба...

— Мавра не простая, — возразила я. — Она талантливая. Просто раньше никто ей не показывал.

Пока ели заливное, я думала о том, как же трудно каждый раз придумывать отговорки. «Приснилось» — хорошее слово, теплое, почти домашнее. Коля привык. Аня не настаивала. Но когда я слышала свое «приснилось», мне самой становилось неловко. Как будто я врала, даже детям. Хотя дети, кажется, вообще не замечали этих странностей. Для них мама просто знала, как сварить прозрачный бульон и почему картошку надо сажать в определенные дни.

Второе блюдо Анюта внесла с особой торжественностью. На фарфоровом блюде, выложенные по кругу, лежали котлеты. Румяные, золотистые, с хрустящей корочкой. Из каждой торчала куриная косточка, аккуратно очищенная и украшенная бумажной папильоткой: тоже Маврина выдумка, после того как я показала ей картинку из головы.

— А это что за диковина? — спросила Аня, принюхиваясь.

Я замялась. Правильное название вертелось на языке — «по-киевски», — но я вовремя прикусила язык. Ведь в нынешней реальности 1913 года только начинали делать рубленые киевские котлеты, а мой вариант — из цельного филе с маслом внутри — появится в мире позже. Опережать историю на виду у всех не стоило. Даже в такой малости.