– А ходить можно?
– Можно, но без резких нагрузок. Ещё две недели – фиксирующий бандаж, лёгкая физкультура. Никаких приседаний, прыжков, долгого стояния. И если появится острая боль, или отёк вернётся – сразу ко мне.
Ну ладно хоть, ходить можно, а то Рома даже это не даёт мне делать.
– А с головой что? – спрашивает он, хмуро глядя на врача.
– Лёгкое сотрясение мозга было. КТ чистое, неврологических нарушений нет. Головные боли ещё беспокоят?
– Изредка, – пожимаю плечами.
– Это нормально в первые недели. Избегайте переутомления, яркого света, не смотрите ни на какие экраны перед сном. Если появится тошнота, головокружение, или боль усилится – к неврологу немедленно.
– Понятно.
Меня не выписывают, потому что Рома сильно против. В общем, мой больничный продляется ещё на неделю.
Он выносит меня из кабинета на руках. Мне немного стыдно...
– Ну хватит. Я не инвалид, – пытаюсь вырваться.
– У тебя бандаж на ноге, считай, почти гипс.
– Не драматизируй.
– Буду.
Мы пререкаемся до машины. И даже когда едем.
Не знаю, почему это происходит, но мы ведём себя так, словно женаты тридцать лет. Правда, миримся обычно как молодожёны. Громко и горячо.
– Куда мы едем? – спрашиваю я, поняв в какой-то момент, что не к дому его родителей.
– В питомник. Забыла?
– Да, точно.
Злата ждёт своего щенка на день рождения. А я очень боюсь идти на это первое официальное торжество в их семье в качестве невесты Романа.
Рома паркуется в частном секторе возле какого-то коттеджа. Внезапно блокирует двери и разворачивается ко мне лицом.
– Мириться будем? – смотрит строго, с прищуром.
– А мы в ссоре?
– Не знаю... Ты злишься.
– Я злюсь, потому что ты меня слишком опекаешь. Я так не привыкла.
Его ноздри недовольно раздуваются, и он делает три глубоких вдоха. После этого взгляд смягчается, и Рома придвигается ближе.
– Малыш, давай я буду заботиться, а ты будешь принимать это без всяких «я не привыкла». Ты же знаешь, что сейчас мне нужно сосредоточиться на чём-то, чтобы не думать о Трофимовых. И зациклиться на тебе – это естественно, правильно.
Меня тут же затапливает чувством вины.
Ну что мне, сложно, что ли, принимать его помощь, поддержку и заботу, даже если она слегка маниакальная? Конечно, несложно.
– Прости... – выдыхаю и тяну руку к нему.
Ловит мою кисть, мы переплетаем пальцы...
Трофимовы исчезли в тот день. Все. Отец увёз куда-то своих сыновей – это очевидно. Позже вскрылось, что у самого Алексея Сергеевича были огромные проблемы – его обвиняли в экономических преступлениях и мошенничестве. Он спрятал не только сыновей, но и сам спрятался. И не вернётся, скорее всего.