Они прошли через заросший лавром внутренний дворик и оказались в небольшой домашней часовне с выбеленными каменными стенами и высокими стрельчатыми окнами.
Фигура сбросила накидку и оказалась старичком-слугой в потрепанном, но чистом камзоле. Маргарет ощутила на себе быстрый любопытный взгляд, оцепенение нарастало, и она просто стояла неподвижно, пока Рауль снимал с нее плащ.
— Мартен, но вы же смогли поднять его преосвященство с постели? — беспокойно спросил он.
— А то как же, — старичок проворно забрал у них мокрые плащи и аккуратно развесил их на крючках в стене. — Облачается и зевает, зевает и облачается. Ох, тяжела она, наша служба… но не тяжелее вашей, полковник, — тут же подобострастно добавил он.
В часовню ступил прямой как палка мужчина лет пятидесяти в темном сюртуке, худое лицо выражало усталую скуку. Он оглядел притихшую компанию, коротко склонил голову, здороваясь.
— Ваша любезность, граф, — произнес с насмешливой вежливостью, неприятной и колкой, — не знает границ.
— Острый приступ матримониальности, — донеслось от алтаря. — Простите нашего пылкого друга, Арман, но ведь и вас однажды лишала рассудка любовь.
Лицо полковника скривилось, а епископ Франсуа Лемьер в будничной фиолетовой рясе прошелся вокруг алтаря, самолично зажигая свечи. Запах ладана смешался с сыростью, мрак неохотно уступал место свету.
Некстати вспомнилось, как бурно алхимики боролись со священниками за то, чтобы использовать на службах кристаллы, но традиции победили.
Все вокруг казалось ненастоящим, призрачным, будто долгий и странный сон. И только холод покусывал пальцы и касался щек, доказывая, что Маргарет живой человек, да горячая рука Рауля на локте не давала окончательно заплутать между придуманным и истинным.
— Ваше преосвященство, — воскликнул Рауль с явным облегчением. — Как же я счастлив вас видеть!
— Сын мой, — проворчал тот, — хотел бы я ответить тебе взаимностью в столь неестественный для всякого божьего человека час… Мартен, эти свечи чадят! Ты хочешь, чтобы мы вышли отсюда, как трубочисты?
— И ничего не чадят, — возмутился старичок, — я вчера самые дорогие купил, как его светлость и велел. И фитильки подрезал!
Он притащил толстую кожаную церковную книгу и положил ее на аналой. Достал из кармана чернильницу, заботливо открыл, потом извлек гусиное перо, подул на очин, отступил назад, кивнул сам себе.
— Все готово. Как в соборе, только тише.
— Тише? — сухо парировал Деверё. — Я бы сказал, что контрабандисты производят больше шума, чем наш непоседливый граф. А ведь прежде вы обожали находиться в центре внимания.