Без ускоренного насыщения вашего тела эфиром, в сочетании с физическими упражнениями, вы с большой долей вероятности сдохнете. Подобные процедуры получили у нас общее название «Закалка», закалка тела.

Почему-то я ему верил, смотря, как осунулось его лицо. Он сейчас наверняка думал не о самых приятных вещах, вероятно, вспоминал погибших друзей и знакомых. Ощущения у меня были очень болезненные и специфические, почему-то вспомнился «афганский чулок». Где-то читал, что афганские моджахеды так пытали своих пленных, стягивая с них кверху кожу и привязывая за нее человека к ветке дерева, обильно посыпая солью.

Наш строй не умолкал.

Стоны, крики, даже угрозы, но старшина так и стоял, больше не говоря ни слова. Оделись все где-то через час. Сама процедура изрядно прибавила болевых ощущений, но зато почти исчезла бесконечная обработка тела «песком», несмотря на то, что им и рядом не пахло.

На ужин мы попали, только пробежав два круга трусцой. Опять падали, вставали и снова бежали. Получив ложку каши и один кусок хлеба, я стал подумывать о суициде. Напрягало, что за другими столами народ питался нормально, а у нас не было сил даже протестовать. Поддерживая друг друга, кое-как доплелись до своих кроватей и рухнули, большинство — даже не раздеваясь, как, впрочем, и я.

Утро я встретил болью, это начинает уже входить в привычку. К давящей на тело тяжести добавилась боль от порванных мышц. Как там — белые, розовые и красные волокна и еще чего-то про кислоту… Вот они и выражали активный протест на мои потуги банально встать с кровати немного раньше подъема.

Так вышло, что нам удалось практически выспаться — ну еще бы, почти десять часов хрючили. Однако не всем улыбнулась судьба встретить этот пасмурный день живыми. Один из наших товарищей так и не вышел на построение.

Удивило, что старшина сразу пришел не один, а с рабочими, несущими носилки, будто бы знал, что они пригодятся. Притом людей было шестеро, а носилок — трое.

Смерть нашего товарища мы восприняли как закономерный итог вчерашних неимоверных издевательств над нами, и… ошиблись. Насупившись и не пряча взгляда, мы, сжав кулаки, с вызовом смотрели на нашего командира. Он сразу почувствовал наше состояние и, подойдя к женщине-врачу, что пришла зафиксировать смерть, о чем-то ее попросил.

Протерев руки салфеткой, она вышла со старшиной перед нашим строем и, печально оглядевшись, тихо заговорила:

— Это уже четвертый умерший из вашей партии с момента начала восстановительных процедур, и, чтобы не было иллюзий, боюсь — не последний.