— Я боюсь… ты принял меня не за того. Я впервые слышу об Аэларе, а здесь оказался случайно.
И без того тяжёлый голос Зартариэля приобрёл совсем мрачный оттенок.
— Сие не имеет значения. Давно уже нет Семи Небес, нет его великого воинства… Нет Аэлара. Враг одержал верх, и тьма навеки опустилась на миры зримого предела. Да и меня нет, пелерин. Пред тобой лишь мои бренные останки, пока я влачу участь бестелесного духа. Но ты всё ещё жив, ты нуждался в помощи, а смерть не освобождает аэлира от исполнения священного долга.
Только теперь до меня дошло, почему я не могу найти источник голоса моего собеседника. Он не звучал у меня под ухом, а раздавался напрямую в моей голове, будто наушник был установлен внутри черепной коробки! Это осознание вызвало короткий приступ ужаса, но вместе с тем — неожиданного облегчения. По крайней мере, я больше не был один.
— Ты что… вселился в меня?
— Не ты ли зажёг в груди сей артефакт, что притянул мой угасающий дух? Не ты ли сам впустил меня в свою душу?
Похоже, что ответ на оба вопроса — да, я. Только вот случилось это абсолютно случайно, как-то само собой. Злосчастный кристалл, заменяющий мне сердце, отозвался на поток отчаянных мыслей, и…
Но мне ивправду требовалась помощь. Да что там, до сих пор требуется, позарез. Любая доступная, и в этом плане дух архангела звучал, как отнюдь не худший вариант.
Если, конечно, я просто не свихнулся.
— Я же не свихнулся, верно?
— Мне неведомы твои мысли, пелерин, — сдержанно сказал он. — Но речь твоя не похожа на речь душевнобольного.
— Вот и славно. Как насчёт перестать звать меня «пелерин»?
— Воля твоя. Поведай своё имя, и я буду обращаться к тебе, как положено к попутчику.
Сон, пусть и короткий, должен был позитивно повлиять на мою протекающую крышу. Я напряг память изо всех сил — и память неохотно поделилась рядом новых образов. В основном лиц, мужчин и женщин, которые могли быть моими друзьями, родственниками и коллегами. Без имён и контекста они мало что значили, лишь косвенно доказывая, что ещё недавно у меня была нормальная человеческая жизнь.
Под конец перед мысленным взором повисла зеркальная рама, в которой отразилось последнее лицо. Слегка осунувшийся, нахмуренный тип лет двадцати пяти, со взъерошенными тёмными волосами, трёхдневной щетиной и заметными мешками под глазами. Я машинально провёл ладонью по щеке — тип повторил движение, и образ развеялся. Что же, могло быть и хуже, хоть какая-то информация. Жаль только, имени к моему лицу тоже не прилагалось.
— Не помню, как зовут. — вынужден был признаться я.