Вращение было медленным, почти гипнотическим, завораживающим и одновременно отталкивающим. От этого самого вращения исходило ощущение первобытной, слепой, неумолимой силы, которой было абсолютно наплевать на маленького ничтожного человека, стоявшего перед ней.
Джед почувствовал, как волосы на его руках и затылке встали дыбом, хотя ветра по-прежнему не было ни малейшего. Солнце, такое же яркое и безжалостное, как вчера, казалось, обтекало этот столб, не в силах проникнуть сквозь его молочную, клубящуюся толщу.
Он прекрасно видел, как края тумана слегка колышутся, извиваются, будто живые, втягивая и выдыхая невидимый воздух с тихим, едва различимым шелестом, похожим на дыхание спящего зверя. От этой картины веяло чем-то древним, доисторическим, и совершенно чуждым человеческому пониманию.
Он невольно попятился на шаг, потом ещё на один. Ноги стали ватными, непослушными, словно налились свинцом. В голове, оглушённой увиденным, билась одна-единственная мысль, отчаянная и паническая:
«Что это? Что это, чёрт возьми, такое за дерьмо?! Господи, спаси и сохрани!»
Он никогда не считал себя трусом. Прошёл Вьетнам, видел смерть в лицо, хоронил друзей, но то, что находилось сейчас перед ним, вызывало не просто страх, а какой-то глубинный, иррациональный, первобытный ужас, поднимающийся из самых недр подсознания. Это было нечто из другого мира, из ночного кошмара, необъяснимым образом ставшего явью посреди его родных, знакомых до последней травинки полей.
Иней! В середине июля, в сорокаградусную жару, когда асфальт плавится под колёсами! Джед не верил своим глазам. Он подошёл ещё ближе, на негнущихся ногах, игнорируя протестующий вопль инстинкта самосохранения, который кричал ему:
«Беги! Беги отсюда, дурак старый, пока не поздно!».
Холод становился всё ощутимее, проникая сквозь тонкую ткань выцветшей хлопковой рубашки, заставляя кожу покрываться гусиной кожей. Это был не просто холод, это был мертвенный, сосущий тепло, пробирающий до самых костей мороз, от которого ломило зубы и стыла кровь в жилах. Трава под его стоптанными рабочими ботинками хрустела, точно стеклянная, ломаясь под весом.
Он протянул дрожащую руку, и пальцы ощутили ледяное, обжигающее дыхание, исходящее от клубящейся молочно-белой массы. Кожа на кончиках пальцев мгновенно онемела.
И тут он почувствовал это. Нечто неосязаемое, но абсолютно реальное. Присутствие. Взгляд. Нет, не глазами, не так, как смотрят люди или звери. Это было нечто иное. Всепоглощающее, давящее, почти физически ощутимое чувство того, что на него смотрят. Смотрят из глубины этого вращающегося тумана. И этот взгляд был лишён каких-либо эмоций. Ни злобы, ни любопытства, ни даже простого интереса. Только холодное, отстранённое, безразличное наблюдение, как учёный-энтомолог разглядывает под микроскопом пойманное насекомое перед тем, как препарировать его.