Опять это чувство вины… Я закрыла глаза, лишь бы не видеть букеты, жизнерадостность которых никак не вязалась с моим настроением. Но цветы настойчиво напоминали о себе стойким землистым ароматом. Каждый лепесток словно упрекал меня: «Он тебя любит, он тебя любит». И пусть я любила его неистово, но оборвала наши отношения и швырнула ему в лицо: «А она тебя – нет!» Что мне оставалось делать после его признания? После того, как он назвал меня… и попросил стать его настоящей женой?
Тихое жужжание в кармане остановило мое эмоциональное пике. Каллум. Я бросила его на пляже, и ему пришлось одному добираться до дома. Я не могла ответить, только не сейчас. Я швырнула телефон на кофейный столик-чемодан и рухнула на диван, слушая жужжание, пока оно не стихло.
Проплакав бог знает сколько времени, я подошла к рабочему столу. На нем стоял еще один букет. Будь я домашней кошкой, смахнула бы его лапой. Гудини подозрительно притихла. Скрип ее колеса обычно служил мне вечерним саундтреком, пока я делала наброски.
– Эй, малышка, – я приподняла пустую кокосовую скорлупу, где она обычно спала, и разворошила подстилку. Пусто.
– Гудини? Харриет? – Как будто мышь откликнется на свое имя. Рядом с защелкой обнаружилась щель. Наверное, мышка просочилась там. А я и не заметила, что засов разболтался. На самом деле мне целую неделю было не до нее: постпродакшн и борьба за должность отнимали все время. И Каллум, конечно, прекрасно помогал забыть обо всем.
– Проклятье! – шипела я, злясь на саму себя. За все и сразу. Словно в каком-то дурацком мультфильме все, к чему я прикасалась, шло прахом. И виновата была только я. Даже о мышке позаботиться не могу, а Каллум называет меня своимпульсом, дарующим жизнь ?
Я ползала по квартире на четвереньках, заглядывая в каждый угол, но Гудини как сквозь землю провалилась.
Я заглянула в шкаф. Сияющее платье для премьеры висело там словно немой укор. Покупая его, я мечтала, как буду идти под руку с Каллумом по красной дорожке. Как буду изучать его профиль в темноте зала во время премьеры «Королевы пиратов». Кинофестиваль в Голуэе не мог сравниться с Каннами или Сандэнсом, но к нему все равно было приковано международное внимание. И наша картина заслуживала признания. Теперь же это платье стало предвестником моего отъезда из Ирландии. Я вспомнила про Шона, самодовольного, уверенного в своем повышении, и мне захотелось растерзать этот наряд в клочья. Просто потому, что не могла растерзать Шона. Или саму себя.
К правкам я не притронулась, сил не было. Доплелась до холодильника, достала сыр и просто запихнула в себя. Один кусочек оставила на полу, надеясь приманить Гудини. Вдруг мне повезет поймать мою крошечную беглянку.