От попыток извлечь силу из пола его отвлёк громкий лай волков из соседней клетки. Через несколько мгновений он услышал чьи-то шаги сзади и, открыв глаза, обернулся. В полумраке пещеры, освещённой несколькими магическими светильниками, прямо к ним направлялась небольшая группа макак. Из них пятеро были одеты почти так же, как и тот, которого Эдван уже видел — в тёмную меховую безрукавку, плотные штаны, да вооружены копьями. На руках и шее некоторые носили блестящие браслеты, а у одного, видимо, самого главного, уши украшали множество мелких серёг из яркого жёлтого металла с цветными камушками. Этот же представитель обезьяньего племени выделялся среди прочих своей одеждой, носил длинный халат цвета молодой травы с замысловатой рыжей вышивкой на рукавах.

“Наверняка, награбленный из какой-то человеческой деревни”, - зло подумал Эдван, глядя, как этот хлыщ от звериного мира переговаривается со своими мерзкими сородичами, задирая нос от собственной важности. Своим поведением и походкой он даже чем-то напомнил Лауту Мариса в их самую первую встречу. Язык, на котором говорили обезьяны, был парню незнаком. Отдельные фрагменты фраз напоминали привычное древнее наречие, но даже общий смысл сказанного ускользал от парня.

Остановившись перед их клеткой, хлыщ придирчиво осмотрел Лаута и Мао, презрительно выпятил нижнюю губу, сплюнул на землю и о чём-то спросил одного из своих прихлебателей, который заискивающе улыбался и держал голову слегка наклоненной, видимо, выказывая таким образом уважение. Он тут же принялся что-то лепетать, поминутно указывая в сторону пленников. Остальные обезьяны поддакивали по мере его рассказа, размахивая руками и показывая на них пальцами. Эдван смотрел на них с нескрываемой ненавистью, особенно на главаря.

Сам вид наряженной в богатые тряпки обезьяны, которая с явным чувством собственного превосходства и презрением рассматривает его и прочих пленников, раздувая щёки от важности, вызывал у него в душе бурю омерзения, ярости и негодования от того, что эти волосатые ублюдки посмели возомнить себя выше людей, и надругаться над культурой павшей страны, наверняка извратив её на свой звериный манер.

Разумеется, взгляд Лаута не укрылся от главаря. Заметив его, он вначале приподнял брови и заинтересованно склонил голову набок в недоумении, простоял так несколько мгновений и, когда увидел, что на Эдвана это никак не подействовало, резко нахмурился и, гневно надув щёки, заговорил с жутким акцентом.

- Что смотришь, шваль? — рявкнул он, вынуждая всех прихлебателей резко замолчать, — почему не кланяешься? Такой человеческий мусор, как ты, не смеет даже смотреть мне в лицо, когда я стою перед тобой!