впечатление на проезжего, показать, что она — не самая обычная деревенская дурочка с идиотской «химией» на башке, а индивид с претензией на музыкальный вкус. Так мы этот ее порыв сейчас быстренько!.. И тут она с невероятной точностью пропела основную тему увертюры. Я плюхнулся рядом. Пока подкуривал сигарету, она уже начала приводить аргументы. — Вот тута нелогично, — вышло у нее почти «нелохишно». — Вот зачем тута так резко? Ведь просится переход в ре минор… Вот слушайте! — И она напела, как, по ее мнению, должна была выглядеть музыкальная фраза. — Чувствуете? Вот чувствуете? А композитор этого не чувствует! Он будто доказать нам что-то хочет, в каждой фразе, в каждой фразе! Как будто бьет нас. Как будто что-то втолковывает, а непонятливых — розгой, розгой! А музыка — она не такая. Музыка — она… это когда началась мелодия, а ты тут же подхватил, а потом еще удивился — как это ты сам такую не сочинил?.. То есть не написал… Музыка — она родная, а тут будто наперекор… Вот верите, что мне вдруг подумалось? Ну, когда услышала первые ноты? Мне подумалось, что любая музыка уже есть — в душе, в воздухе, в мире, а композиторы — это те, кто для нас ее записывает. Кто-то хорошо записывает, кто-то хуже. Услышал, запомнил — записал. А этот — не из воздуха, не из души. Складно, красиво, но он, когда ноты записывал, не слышал их, а располагал по какому-то порядку. Неестественно. И жирная точка в конце… Почто? Такая жирная, что просто клякса! Грубая. Коробит. А нужно мягче, мягче… Ее голос доносился словно издалека. До меня долетали какие-то обрывки фраз, обломки смысла. В них не было любви, в них не было признания или понимания, не было надежды. В них был укор, упрек, насмешка, презрение, приговор. Очередная критикесса, отличающаяся от прежних произношением слов «пошто» и «мяхше», ругала мое лучшее творение, ругала меня, брошенного, беглого, одинокого, застывшего, замороженного собственной болью и бессилием, оглушенного новой несправедливостью, переполненного праведным гневом, вынужденного пережигать в себе свое бешенство, удерживаться от естественного желания наказать, покарать глухих, слепых, бесталанных, никчемных людишек! Если однажды ледяная корка, покрывающая меня в такие минуты, хрустко лопнет… — Ленка, егоза! — нарочито громко прозвучало совсем рядом. Очнувшись, я в недоумении закрутил головой — стою, нависнув над побледневшей Аленой, тяну руки (к ее шее⁈), а сзади сбоку, буквально в шаге, — бородатый механик. — Ленка! — повторил мастер, глядя почему-то мне в глаза.