— А вот у меня в крохсфорде слово трудное попалось: «Советский композитор, основоположник современного суггестивно-трансового направления в симфонической музыке». Девять букв. Прежде чем до меня дошел смысл формулировки, я поразился, с какой чистотой она была произнесена — ни намека на местный говорок! Издеваются они надо мною, что ли? Между тем буравящий взгляд пожилого механика буквально телеграфировал мне: «Не балуй!» — Михальчук, — едва слышно отозвалась Алена, затем рывком поднялась с бревна, коротко посмотрела на меня, вновь отвела взгляд. — Пойду я. Вы извините… Бочком протиснулась мимо, шмыгнула за угол пристройки, едва не столкнувшись с мужчиной средних лет в голубой панаме и мокрой от пота рубашке-тенниске. — Точно, Михальчук! Подходит! — заулыбался мастер, огрызком химического карандаша малюя в сложенной в несколько раз, порядком замусоленной газете, мягко отшагнул и практически исчез в густой тени навеса. — Вот егоза! Все знает! — Доброго здоровья, товарищ! — важно кивнул мне не замеченный механиком мужчина в тенниске. — Петрович, выдь на час! — Жарко! — донеслось из-под навеса. — Сам сюды ныряй! Мужчина, стесняясь, вынул скомканный носовой платок, промокнул блестящий лоб. — А вы почто на солнцепеке? Я вяло отмахнулся и вернулся на бревно. По единственной загаринской улице прогрохотал гусеничный трактор. Почему-то, даже не оборачиваясь, я был уверен, что это гусеничный, а не какой-нибудь «К-700». За пристройкой умиротворенно многоголосо кудахтало. Под навес со спасительной тенью попыталась сунуться вислоухая дворняга с грустными глазами — наверняка у нее под токарным станком была выкопана прохладная яма, — но на полушаге обнаружила, что место в массе своей занято людьми, и бочком-бочком свинтила, не обратив на меня ни малейшего внимания. Меня слегка лихорадило, но наибольший дискомфорт доставляла привязавшаяся мелодия, напетая Аленой. Моя — и не моя. С переходом в ре минор. На душе было еще тоскливее, еще гаже, чем в тот момент, когда я решил покинуть крупный областной центр нашей необъятной. Объективно — ее вариант мелодии был лучше. Я мог с уверенностью сказать об этом и как профессионал, и как потребитель. Однако, приступая к «Комиссару», я знал и то, что отпущенное нам количество гениальной музыки не бесконечно. Математически. Неизбежные повторы, компиляции — вот удел современных авторов. Все написано до нас. Нет, не так — все гениальное написано до нас. Нам остается, по возможности, быть не слишком похожими на классиков. Быть аккуратными,