К досаде стройотрядовца, его новый образ на старотимошкинцев впечатления не произвел. Наоборот, сидящие рядом молодые женщины демонстративно морщили носы и отворачивались. Ванька злился: значится, мимо навозных куч проходят — и ничего, а гидроперитом от кого пахнет — так нос воротят! Но пахло, надо признать, действительно настырно. А к концу поездки еще и растрепало ветром прическу так, что Ванька с ужасом оглядывался на тень, бегущую рядом с «зилком»: вот эта торчащая из кузова тонкая жердь с пушистым шаром наверху — это он, что ли? Он, конечно, пытался пригладить волосы, но те — то ли от смертоубийственного обесцвечивающего раствора, то ли от хозяйственного мыла — стали жесткими и непослушными, растопырились во все стороны сразу. А если вспомнить, какого они цвета, то выходит, что выглядит Ванька натуральным одуванчиком. Стыдоба и жуть!

Возле съезда с трассы на грунтовку водитель остановился, вылез из кабины, махнул рукой. Ванька спрыгнул, с достоинством поклонился остающимся в кузове.

— Значит, слухай! — деловито начал шофер и изящно сплюнул в сухую пыль. — Ежельше по трассе пошкандыбаешь — через час у Кривой сосны будешь. Трасса — она вкруголя идет, справа от о-он того холма. Видишь? А можно напрямки сократить. Тебе же не сама сосна нужна-то? Во-от! А к лагерю быстрее попадешь, ежельше холм слева обходить станешь. Значит, слухай! Метров через двести — о-он тама! — зачнется тропка. Ты по ей влево шпарь, а сам все вправо поглядай. Как увидишь осокорь, у которого дупло, что рот у моей Зинки, когда я в зарплатный день прихожу, — вот за тем осокорем правее принимай. Почитай, через полчасика к лагерю-то и выйдешь!

Поблагодарив водителя, Ванька пошел искать тропку. Вне кузова волосы вели себя приличнее, не топорщились, и настроение у Ваньки вновь улучшилось. Закатав рукава сорочки так, что в подмышках стало больно, шел он по трассе, искоса поглядывая то на одно плечо, то на другое, репетировал гангстерскую хмурость, а заодно напевал в такт шагам:

Я песней, как ветром, наполню страну О том, как товарищ пошел на войну. Не северный ветер ударил в прибой, В сухой подорожник, в траву зверобой, Прошел он и плакал другой стороной, Когда мой товарищ прощался со мной, Но песня взлетела — и голос окреп. Мы старую дружбу ломаем, как хлеб [25] .

Песня была боевой и, признаться честно, не совсем понятной, но пелось в ней про северный ветер, волны, войну и дружбу — как раз под настроение. Свернув с трассы на примеченную тропинку, Ванька заорал во все горло:

Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам, Мы хлеба горбушку — и ту пополам! Коль ветер лавиной, и песня лавиной, Тебе половина — и мне половина!