Борька сполз со скамьи, подтянул штаны, махнул рукой и важно зашагал впереди меня.

— Это у нас куры. А тута деда мотороллер держит, — с особой пацанячьей гордостью похвастался Борис Андреевич. — А деда у меня заслуженный ком-бай-нёр! — по слогам выговорил мальчишка. — У него и медали есть! Ветеран! А у вас медали есть? — с нескрываемым любопытством поинтересовался парнишка, развернулся и пошёл спиной вперёд.

— Не заслужил ещё, — улыбнулся я.

— У-у-у, — разочарованно прогудел мальчишка.

Эх, Борис Андреевич, медали-то у меня есть, и не одна. Да только знать о том никому теперь не положено.

— А вы сюда учителем, да? А я в райцентре живу. У нас школа большая, не то, что здеся, — пренебрежительно фыркнул пацан. — Вот, умывайтесь, — пацан подумал и добавил. — Пожалуйста.

Борька резко развернулся и ткнул пальцем куда-то в сторону.

На старой яблоне висел умывальник, похожий на тот, что я обнаружил в своём дворе. Под ним стояла облезлая табуретка, на которой хозяйка разместила большой таз. На перевёрнутой крышке умывальника стояла мыльница, в которой лежал кусок хозяйственного мыла. Тут же висело мокрое полотенце. Видимо, пацан всё-таки пытался скрыть следы водного преступления, но, увы, даже летом вода не высыхает в один момент.

— Мухтар! Мухтарушка! — мальчишка кинулся куда-то вправо, упал на колени и принялся тискать большую лохматую морду чёрной с рыжими подпалинами дворняги, похожей на овчарку. — А это наш Мухтар! Бестолковый, — со знакомыми интонациями пояснил Борька.

Точно таким же тоном Степанида называла Митрича «старым пнём» или «конём плешивым».

— Но я всё равно его люблю! — выпалил мальчишка и принялся целовать, обнимать большого ленивого пса.

При моём появление Мухтар приоткрыл один глаз увидел, что я с хозяйским внуком, и тут же потерял ко мне интерес. Стало ясно, почему Степанида прозвала псину бестолковой.

Я сполоснул руки, вытер полотенцем, оглянулся на Борьку. Пацан всё ещё вертелся возле спящего пса. Борька тормошил спящую собаку, Мухтар же только иногда дёргал ухом.

— Борис Андреевич, ты бы руки снова помыл. А то, боюсь. Бабушка за стол не пустит, — предложил я.

Пацан нехотя поднялся, и тут раздался вопль:

— Бо-орька-а-а! Ты где, окаянный!

Парнишка мигом растерял всю свою напускную независимость, метнулся к умывальнику, быстренько умылся, сполоснул руки, наскоро протёр их мокрым полотенцем, потом об себя, оглянулся на меня и нетерпеливо объявил:

— Идёмте уже…

— Идём, — согласился я, и мы вернулись за стол.

К нашему приходу Степанида выставила на стол кастрюлю борща, плетёнку с толстыми ломтями хлеба. Судя по виду домашнего хлеба, ноздреватого, с пышной корочкой. Его аромат перебивал все другие запахи, бил сразу по желудку, минуя осязание и обоняние.