Шторы были такие, как надо – плотные, если их задернуть, электрическое освещение не будет особо видно с улицы, да и выходило окно в сад, до улицы от него метров пятьдесят было, настольная лампа с длинным шнуром спускалась под стол, и тогда уже снаружи не заметят, что в кабинете кто-то есть.

– За дурачка меня держишь, господин следователь, – Сергей улыбнулся, уселся на стул и закинул ногу на ногу. – Ну что же, в эту игру можно и вдвоем играть, у тебя свои козыри, у меня – свои.

Никифор очнулся в белой палате – тусклая лампа на потолке светила прямо в глаза. Он пошевелился, голова жутко болела, зрение двоилось, перед глазами плавали мутные пятна, но руки-ноги двигались. Правда, прикован он был наручниками к скобе, торчащей из стены, но вырвать ее – пара пустяков. Он пошевелил рукой, пробуя на прочность цепь, попробовал заговорить, связки не слушались. Проклятый городской снова лишил его голоса, ох и доберется он до него когда-нибудь, не будет уже таким дураком. Выследит и сзади рубанет, чтобы наверняка, а то провели, как мальчишку, полено подложили на кровать.

От злости у мужика вытекла слеза. Лицо покраснело, Никифора переполняла ненависть. Из-за врага он потерял и свободу, и деньги, наверняка эта сволочь сейчас его золото пересчитывает. Хотя, если он сам в больнице и прикован, значит, без милиции не обошлось, может, и денежки тоже у нее, что гораздо хуже. Уж если государство себе что-то забрало, то никак не отдаст, это крестьянин знал точно.

На здоровье Никифор никогда не жаловался, даже когда его медведь подрал, так он всего две недели отлеживался, а потом встал как новенький. И сейчас тоже оклемается, дай только срок, выберется из темницы, тут барин поможет, у него в охранке есть свой надежный человек. Ну а пока что будет он, Никифор, как старший барин и сказал, молчать, тем более что говорить-то он и вправду не может.

Дверь в палату отворилась, и внутрь вошла женщина в белом халате.

– Как ты? – тихо спросила она.

Никифор попытался сказать, но только захрипел.

– Лежи, лежи, Никиша, я тебе помогу. Голова болит? Ну так ничего, пройдет, а потом уж придумаем, что делать. Вытащим тебя отсюда, не беспокойся. Сейчас укол сделаю, тебе полегчает, уснешь, а когда проснешься, горло подлечим.

Женщина достала с лотка шприц, выпустила вверх тонкую струйку, ввела иглу Никифору в вену на руке. Тот поморщился, было не больно, но неприятно.

– Все будет хорошо, – пообещала женщина, надавливая на поршень.

Из цилиндра в кровь потекла прозрачная жидкость. Растворилась, дошла до сердца, заставляя его камеры биться вразнобой и сжиматься. Никифора затрясло, он выгнулся, пытаясь освободиться и теряя сознание, тело сотрясалось, дергалось из стороны в стороны, но наручники не дали ему упасть с кровати. Он хрипел, стараясь привлечь внимание тех, кто снаружи, а женщина стояла чуть поодаль и грустно улыбалась. Меньше чем через минуту Никифор обмяк, сердце остановилось, не выдержав такого насилия над собой, мозг перестал получать кислород и тоже отключился. Женщина подождала, проверила дыхание и пульс, убедилась, что на кровати лежит труп, и вышла, аккуратно затворив за собой дверь. Спящий снаружи на скамеечке милиционер всхрапнул, дернул склоненной на грудь головой, но потом снова задышал ровно и спокойно.