Наконец Касси нашла незнакомый снимок годичной или двухгодичной давности: папа и она, зима. У нее были красные волосы, особенно яркие на фоне снега. У папы — кислородный баллон и кислородная маска на шее.

У нее еще не было рогов.

У него — жизни в глазах.

Папа.

ПАПА.

Она перевернула страницу… перестала дышать. Последний снимок сделали уже в больнице: папа лежал на койке, в окно заглядывала березка, увитая зелеными сережками. Он пытался улыбаться, неестественно худой, полысевший, бледный, но его выдавали глаза — красные, будто папа плакал. Касси пережало горло. Неужели, возможно, чтобы папа — и плакал?

На подушке лежала кислородная маска — мама, видимо, сняла ее для снимка. Тонкие руки папы — кожа да кости — сжимали одеяло так сильно, что побелели костяшки на пальцах. На левом плече синела старая татуировка, что-то связанное с военными. Касси помнила ее с детства и не обратила бы внимания сейчас — если бы не чувство дежавю.

Она поднесла фотографию к глазам, вгляделась в размытые вне фокуса очертания. Более всего папина татуировка напоминала глаз, из которого выходили языки пламени. Точь-в-точь как на студенческой карточке, которая осталась у Касси после аварии.

— Обязательно было посреди прохода оставлять? — раздалось над головой.

Касси вздрогнула и выронила фотоальбом. «Сережа» стоял на пороге. В одной руке он держал спортивную сумку, другой — завозил в комнату Касси инвалидную коляску.

Только сейчас она поняла, как именно проделала весь путь.

На своих двоих.

***

Оловянные штольни забросили до рождения Касси. Ходили страшилки, будто обвал накрыл рабочих, а власти так долго скрывали аварию, что спасти никого не успели. Касси всегда спирало дыхание, если она думала об этом, но время в Огневке, казалось, остановилось еще тогда. Недолго продержался и санаторий-профилакторий, который строили для тех же несчастных рабочих. Остовы корпусов теперь сладко гнили в тайге, мумифицируя следы кострищ, оргий и пьянок; и только радоновые ванны ещё влачили существование. Из-за них или ещё почему, но в Огневке был самый высокий процент долгожителей региона, и Касси помнила, как в детстве приезжали журналисты — снимали передачу для федерального канала.

В этот ванный корпус Касси и принялась таскаться каждый день, как на учебу. Все, лишь бы не оставаться с «Серёжей».

Дороги для коляски не было, и мама везла Касси прямо по тайге — вверх-вниз по кочкам с седой травой, по влажным после половодья низинам, по холмам, шатким камням и ручейкам.

Термальными ванными заведовал не то врач, не то бывший сторож Кобылин: щербатый мужчина за пятьдесят, лысый и шепелявый. Касси подозревала, что никакого отношения к санаторию он не имел, и отворачивалась, когда мама пихала ему в руку потную от дороги сотню.