смерти писателя. Дуглас тоже решил остаться. Я не вспоминал ни об убийстве, ни о Дугласе, пока мы не подъехали к поезду, розовощекие, опьяненные солнцем, за исключением Ройса, опьяненного совсем другим, и тут я заметил Дугласа, торопливо идущего вдоль платформы. В том, что мы появились как раз в этот момент, не было никакого совпадения: нам велели вернуться к пяти вечера. Сначала я подумал, что Дуглас сам боится опоздать. Но он то и дело оборачивался, проверяя, не идет ли кто-нибудь следом. Наконец он подошел к урне, опрокинул в нее содержимое своего рюкзака, а затем, оглянувшись в последний раз, вытащил что-то из кармана и тоже отправил в урну. А через мгновение уже тронулся дальше. Я посмотрел на соседей по автобусу. Люди оживленно болтали, довольные экскурсией. Джульетта дремала на моем плече. Кроме меня, никто ничего не видел. Как только нас высадили, я извинился, отошел к урне и сделал вид, будто высморкался в бумажную салфетку, надеясь, что Джульетта не придаст значения тому, как я пропустил по дороге две другие урны. Внутри были горой набросаны упаковки из-под фастфуда и пустые бутылки, огрызки яблок и банановые шкурки, но в самой середине лежала сложенная газета. Не тот предмет, ради которого стоило бы так осторожничать. Наклонившись, я приподнял край газеты. Я никак не ожидал увидеть там орудие убийства. Не этого убийства, конечно. Но такую вещь, которую можно пронести в поезд только с целью убийства. В газету был завернут сверкающий серебром револьвер.

Психологический триллер

Психологический триллер Глава 17 Обедали мы на Телеграфной станции, в одном из старейших поселений в сердце страны. Она находилась на полпути между Аделаидой и Дарвином и служила ретрансляционным пунктом для передачи сообщений азбукой Морзе. Мы ехали тем же маршрутом, по которому осуществлялась электронная связь еще сто лет назад. Железнодорожная линия вполне могла быть телеграфной. Саму станцию – несколько исторических каменных коттеджей – превратили в музей, поставив в комнатах перегородки из оргстекла, за которыми видны были пластиковые декорации колониального быта. На пыльной круглой площади между домами расставили столы, накрытые белыми скатертями, словно на свадьбе, маленькие ванночки с торчавшими оттуда горлышками винных и пивных бутылок напоминали морские мины, а на сцене два музыканта с гитарой и банджо исполняли песни в стиле кантри. Обед готовили на открытом огне на достаточном удалении от нас, чтобы запах жареного мяса хотя и дразнил наши ноздри, но все же не заставлял думать, будто мы находимся на кухне. Перед поездкой нас попросили взять с собой вечерний наряд специально для этого обеда, поэтому я надел смокинг, к счастью прикрывающий мятую рубашку, которую я забыл повесить на вешалку. Закат был вызывающе золотым, идеально подходящим для фотографий. Штативы с бинокулярными камерами выстроились вдоль забора, как солдаты на линии обороны. При всей красоте заката я не сводил глаз с Дугласа. Не сказал бы, что хорошо разбираюсь в оружии, но тот револьвер, который он выбросил в урну, был мне знаком – короткоствольный, с вращающимся барабаном, в самый раз для русской рулетки, запрещенный в Австралии, как и большинство других систем. Объяснить, откуда у тебя взялась такая штука, не очень-то просто. Я даже представить себе не мог, как Дуглас пронес бы револьвер в самолет из своего Техаса, и поэтому решил, что он приобрел оружие в Дарвине. Если оно запрещено в Австралии, это еще не означает, что его невозможно достать, а вокруг Дарвина множество ферм, жители которых владеют огнестрельным оружием на законных основаниях, но Дугласу все равно пришлось бы постараться. И раз уж он пошел на все эти сложности, какой смысл выбрасывать револьвер, даже не выстрелив? Сам Дуглас, так настороженно озиравшийся на платформе, сейчас выглядел беззаботным и даже танцевал с дамами из книжного клуба перед музыкантами. Настроение у него было явно праздничное. Я говорю это вовсе не с осуждением; этим вечером вообще мало кто грустил. Три четверти пассажиров поезда ничего не